Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Интервью с Аркадием перловым

Как быть гуманитарием и не облажаться?

Гуманитарные и социальные науки – пространства гибкие, адаптивные, постоянно меняющиеся в ответ на внешние вызовы. Каким же образом люди, в той или иной мере мыслящие себя как участники соответствующих академических, исследовательских, преподавательских сообществ, определяют специфику этих комьюнити и принципы их бытования, воспроизводства?

Поскольку готовых ответов здесь нет, мы подготовили серию интервью с известными методологами, исследователями. Мы задавали честные и местами провокативные вопросы, чтобы увидеть: что для нас самих сегодня означает наш профессиональный опыт? Как и почему мы считаем необходимым ему учить? Наше первое интервью – с Аркадием Перловым, кандидатом исторических наук, доцентом, директором МУНЦ «Высшая школа европейских культур» РГГУ.
— Как признаться, что ты гуманитарий и не облажаться?
—  Я считаю себя в первую очередь преподавателем, и только на какую-то пятую долю исследователем. Сами по себе исследования для меня второстепенны — и эта позиция обуславливает все сказанное далее.

Я думаю, ни один из существующих стереотипов не отождествляет напрямую гуманитариев с теми, кто занимается исследованиями в традиционном или новом наборе гуманитарных дисциплин. Моя точка зрения такова: заниматься исследованиями не надо, не обязательно, это может делать очень маленькая часть людей. При всем моем личном пацифизме, антимилитаризме и непригодности для боевых действий, для меня было бы идеальной картиной представление гуманитарного знания как своего рода армии. Я думаю, что два года этим надо мучать всех. Себя я вижу сержантом в этой армии, который два года натаскивает на этом турнике подтягиваться. Люди за это время должны или могут приобрести набор способов думать и чувствовать, которых, с моей точки зрения, им очень сильно в жизни не хватает. Потом они могут заниматься совершенно другими вещами и не выбирать путь профессионального гуманитария. Дальнейшие занятия гуманитарным знанием, с моей точки зрения, предмет уже не столько пользы, сколько какой-то индивидуальной гиперсклонности, неспособности этим не заниматься. Как говорил Довлатов, если можешь не быть писателем, не будь им. Если все-таки не можешь, тогда уж…

Так что я в значительной мере осознаю необходимость всеобщей гуманитарной подготовки. И думаю, что перед тем, как задаваться вопросом (с которого начиналось интервью) «как быть гуманитарием и не облажаться?», надо задуматься: «а перед кем облажаться?».

Здесь я могу сослаться на собственный опыт. У меня отец был относительно крупным, не скажу предпринимателем, но по крайней мере, специалистом — одним из тех, кто в России очень рано начал заниматься товарными знаками. Поле было свободное, и, хотя мой отец работал в одиночку, он успел застолбить под себя довольно большой участок этой сферы, и, соответственно, довольно много зарабатывал. Он очень хотел, чтобы я работал с ним. Почему он не добился этого? Потому что не мог мне объяснить: зачем это нужно, как будут выстроены эти отношения. Деньги сами по себе меня (в достаточной мере) не заинтересовали, для чего ему по-человечески нужно работать вместе со мной — он мне объяснить не смог… Сейчас я сказал бы, что ему не хватило именно гуманитарных компетенций для того, чтобы добиться того, что могло сделать его счастливым.
Поэтому самый простой ответ на вопрос «как быть гуманитарием и не облажаться?» будет звучать так: умей добиваться своих целей, обладай более высокими компетенциями по общению с другими людьми. Ясно, что есть люди, стихийно умеющие это делать, без гуманитарной подготовки. И при этом очень часто гуманитарный диплом дают абсолютно ни за что и абсолютно «кому угодно». И в общем, люди, получившие профессиональное гуманитарное образование с тем, чтобы устроить свою жизнь счастливее, чтобы лучше ставить себе цели и соотносить свои траектории с траекториями других, так же не всегда с этим справляются.

Гуманитарное образование учит сосуществованию с другими. Это не любовь к людям, это умение, и его нужно прокачивать. Мне кажется, на проработку такого навыка не жалко потратить полтора года жизни — в конце концов, люди, прошедшие такую подготовку, в гораздо большей степени готовы к счастливой жизни. Гуманитарий — это человек, который более сознательно, хотя далеко не всегда профессионально, умеет сосуществовать с другими, учитывать их позиции и рефлексивно находить своим и чужим позициям какой-то режим сосуществования.

Слово «облажаться» вообще-то, на мой взгляд, не очень подходит. Нам не за что извиняться и нечего стесняться — наоборот, нужно гордо нести знамя гуманитария. Например, встречаясь с бизнесменами, с представителями технических наук, как эксперт ты можешь сказать: «Ты думаешь, что тебе на рекламном плакате, в книжке, в телевизоре говорят определенные вещи и впоследствии ждут определенных поступков; а я это вижу еще на два слоя внутрь». Так что да, нужно испытывать снобизм. Не потому что у тебя есть диплом — дипломом гордиться не надо. А потому что ты умеешь делать то, чему тебя в рамках этого диплома должны были научить.
— С учетом оправданного снобизма и владения рентгеновским зрением, позволяющим видеть на 2-3-5 слоев глубже, какой может быть результат деятельности гуманитария?
— Для начала — самодовольство, если уж мы говорим про снобизм, но, в более общем смысле, счастье. Плюс исследовательская радость, конечно.
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
— А если говорить о каком-то результате внешнем, ощутимом извне?
—  Я, в принципе, верю, что счастливым людям легче живется. Что значит лучше выстраивать отношения с окружающим миром? Самое простое — обладать рефлексивным умением выбирать. Выбирать, где, например, уходить от конфликта, в котором заведомо проиграешь, а где, напротив, решиться на конфликт, в котором у тебя будет больше шансов выиграть. Или выбирать между тем, чтобы настоять на своем, жертвенностью и компромиссом.

Кроме того, человеку доставляет удовольствие думать, что он знает, как что-то устроено. Если ты знаешь, как устроены идущие рядом с тобой процессы, ты можешь их оптимизировать. И принести пользу не только себе, но и пространству, в котором работаешь, другим людям. В этом смысле люди, к гуманитарной рефлексии неспособные, неприученные, минимальными знаниями не обладающие, мне кажутся очень несчастными жертвами и пропаганды, и рекламы, и инерции в строительстве отношений. Хотя я понимаю, что это исследовательская радость того, чтобы видеть насквозь, все-таки может быть и не всеобщая.

Правда — повторю свой исходный тезис — я не думаю, что гуманитарное знание должно подменять собой профессию. Профессия или какие-то человеческие качества даже очень нужны наряду с этой гуманитарной подготовкой. Кто-то, конечно, становится профессиональным гуманитарием. Однако мне кажется это нужно очень малой части выпускников гуманитарных вузов.
Я думаю, когда человек становится исследователем, преподавателем и идет в эту зону профессиональной гуманитарной работы это, к сожалению, очень часто бывает проявлением инфантилизма.
— Когда ты получаешь, присваиваешь гуманитарную оптику, ты вырабатываешь в себе способность «видеть» мир с разных позиций, под разным углом, из разной глубины. Ты вырабатываешь подвижность рефлексии. Однако применить подобный навык критического считывания мира достаточно сложно. Например, мы живем в эпоху digital, когда гибкость рефлексии только приветствуется - в работе с информацией, в процессе получения знания. Но как этим гуманитарным инструментарием пользоваться?
—  Вопрос, конечно, интересный. Однако я предлагаю его несколько переформулировать. Например, так: насколько необходимо называть рефлексию и прочие навыки результатом «гуманитарной» подготовки?

Можно заменить слово «гуманитарий» на «исследователь». И тогда для чего может пригодиться эта оптика? Например, она мне нужна потому, что я хочу разобраться в каком-то интересующем меня кусочке реального мира. Соответственно, свой прогресс, успешность или не-успешность относительно изучения этого кусочка я оцениваю именно по тому, насколько я здесь, в этой проблематике начинаю разбираться лучше или хотя бы лучше, чем другие. Или насколько велика вероятность того, что в процессе изучения я приду к какому-то своему пониманию.

Второй вариант замены — слово «менеджер». Какова успешность в этом поле? Если я раскручиваю проект, у меня больше кликов, посещений, больше людей заплатило за билеты, значит, я иду в правильном направлении.

Третий вариант идеалистический, утопичный. Эффектом применения рефлексии и сложной оптики может стать попытка изменения других людей, предложение им возможности получить какие-то собственные ответы, которые доставят им удовольствие.

Если мы схлопнем эти четыре (вместе с интуитивным "базовым") ипостаси, четыре понимания в одно слово «гуманитарий», то вряд ли проясним его содержание, скорее еще больше все запутаем.

«Гуманитарий» для меня настолько второстепенная характеристика, как и цвет волос. Пожалуй, свой ежедневный успех или не-успех я отсчитываю скорее в координатах преподавания или администрирования, но не как гуманитарий.
— Мы же говорим, по сути, о современности как о времени междисциплинарном. Неважно, кем ты был, ты можешь стать сейчас кем угодно: можешь быть математиком, но затем внезапно переквалифицируешься в дизайнера, затем - иллюстратора. Если говорить именно в российских гуманитариях, что в соответствующем образовательном процессе является ключевым результатом?
—  Я думаю, когда человек становится исследователем, преподавателем и идет в эту зону профессиональной гуманитарной работы это, к сожалению, очень часто бывает проявлением инфантилизма. Наверное, я имею право на такие заявления, поскольку думаю, что сам прошел подобный путь.

Допустим, ты был отличником или хорошистом в школе — ты остаешься таким же отличником в институте. Ты знаешь мир, который подчинен категории оценки, в нем ты довольно легко принимаешь людей, которые тебя оценивают. Ты согласен с их оценками, потому что оценки, которые они тебе ставят, хорошие. Поэтому ты после бакалавриата пошел в магистратуру, после магистратуры в аспирантуру.

По сути, ты ехал по знакомой колее, всегда находился в удобном для тебя мире, в единственном мире, который знаешь. Не факт, что тебе не стоило из этого мира, например, после магистратуры, уйти в мир более широкий, или лучше тебе соответствующий.

Все мои преподавательские инстинкты, конечно, заставляют меня делать студента как можно лучше именно как студента. Но я не уверен, что это для самого обучающегося самый лучший сценарий. Может быть, ему лучше после магистратуры идти в какие-то другие отрасли жизни. По крайней мере, если у него к такому профессиональному расширению нет какой-то сверхантипатии.

Однако это вовсе не совет. Я просто говорю, что кажущаяся нам самоочевидной система оценки студента по тому, насколько он похож на нас, как на преподавателей, на исследователей, профессиональных гуманитариев, вообще довольно порочна. Впрочем, я думаю, что другой эксплицитной системы, с которой мы все были бы согласны, нет.
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
Есть какой-то набор требований или пожеланий, направленный на студента. При этом, к сожалению, существует привычка ставить ему высокую оценку хоть за что-нибудь — кому-то за мозги, другому за трудолюбие или за лояльность, да хотя бы за умение в последний момент понять, что с него спрашивали. В результате все выходят с одинаково высокими оценками. А сами по себе нужные компетенции успевают сформироваться в порядке исключения, а не потому, что они являются предметом целенаправленного усилия преподавателя или университета.

С другой стороны, даже если он плохой студент, даже если учеба осуществляется неосознанно и против воли, за 4 — 6 лет человек все-таки приучается ставить свои поступки в более длинный контекст. Не просто выполнять инструкцию, которую ему дали, но где-то ставить под вопрос входные данные, где-то пытаться ее улучшить.

Это более рефлексивное поведение. Его составляющая, с одной стороны, аналитическое мышление — умение воспринимать вещи не синкретично и не единством, в виде которого они тебе предстают, а как набор составных частей. В котором можно найти причину поломки или то, что доступно для улучшений. С другой стороны, это критическое мышление, основанное не на доверии чему-то сказанному, а на перепроверке.

Если тебя приучали перепроверять что-то систематически, есть небольшой шанс, что ты используешь эту привычку в своей работе или своей жизни. Поэтому когда речь идет о прокачке интеллектуальных компетенций аналитического и критического мышления, нельзя забывать о параллельных изменениях в проектных и коммуникативных компетенциях. В любом случае то, что ты делаешь, ты делаешь не только сам, но и во взаимодействии с другими людьми, у которых есть свои интересы, своя точка зрения.

Возьмем учебную ситуацию. Если ты владеешь этим навыком поверхностно, ты просто в нужный момент покиваешь тем, кому от тебя что-то нужно. На каком-то более проработанном уровне владения этими компетенциями ты подумаешь: что же на самом деле хочет научный руководитель от моей работы или что от нее хочет оппонент, в какой степени мне пойти на встречу их ожиданиям? Если ты совсем хороший студент, ты в любом случае не станешь оголтелым конформистом, который пытается учесть любую критику, но постепенно научишься сочетать свой интерес и свою позицию с позициями других. И это уже высокий, взрослый уровень владения компетенцией, которой можно хотеть от студентов. Такой студент знает, что другие люди существуют, и что с ними необходимо выстраивать осознанную, сохраняющую и свои, и их интересы траекторию взаимодействия.
— А какие-то индивидуальные критерии оценки способностей у самих студентов существуют сейчас? Вы же с ними много общаетесь. Есть ли усредненный желаемый ими результат, наиболее распространенный в пространстве гуманитарной оптики? Чего хотят студенты? Зачем они приходят?
— У студента вообще другие категории. Он с одной стороны, очень много делает по инерции. И, например, может не знать, что решение пойти учиться бывает осознанным и самостоятельным, а не принятым родителями.

В вузе он попадает на некоторые рельсы. Если он плохой студент, он едет по этим рельсам, не думая о них. Просто тогда он параллельно находит себе другие дороги. Если он хороший, он тоже едет по этим рельсам, и соответственно, в процессе думает о том, чтобы сдать все предметы и формирует к себе и процессу учебы каждый раз конкретные требования.

С другой стороны, студент, конечно, открыт требованиям и приглашению поиграть в то, что нужно, например, сделать диссертационную работу или подготовиться к семинару и прочее. Ему извне дают правила, задание, и он их принимает.

И третий момент: все-таки для студентов существуют более или менее интересные предметы.

Получается, грубо говоря, что студент выстраивает такие координаты, такие категории: сдать, поиграть в интеллектуальные игры и познакомиться с чем-то интересным. Плюс еще, конечно, приобрести практические навыки. Правда, здесь студенты себя очень бедно представляют. Если ему сказать: «сейчас я тебя научу фотошопить картинку», то он будет думать, что это что-то полезное. Если же сказать: «сейчас ты два года будешь учиться аналитическому мышлению в рамках конкретных предметов и при помощи диссертационной работы», он вежливо промолчит.
Вот эти представления о гуманитарном знании как о такой траектории эскапизма или о зоне личного непрофессионального, безответственного интереса нельзя игнорировать.
На самом деле, они, часто этого не понимая, сознательно хотят очень малого, и в реальности нужно учить их хотеть. На уровне сознания они очень сильно хотят «быть как все» или «быть как все „нормальные“». То есть тот, кто не пошел за высшим образованием, тот совсем лузер. И вот это измерение «как все» задает планку, которая очень низкая. Все учатся, и я учусь.

Если попытаться заглянуть еще глубже, то здесь два полюса (правда, они меня равно не устраивают). Один полюс — стать теми самыми исследователями, которыми на самом деле не должны быть все гуманитарии. И второй полюс — спастись бегством, стать эскапистом.

На гуманитарные факультеты приходит очень много людей, которые про себя думают, и иногда думают обоснованно: «Я пойду на гуманитарный факультет, потому что не могу поступить в строительный, математический, в хороший финансовый вуз или на международку. Поэтому я пойду туда, где меньше конкуренция».

Другая мотивация такова: «Я буду заниматься не тем, что принесет мне деньги, признание, внимание, а буду заниматься чем-то интересным. Мне будет достаточно того, что это интересно для меня. И пусть ко мне никто не пристает, я буду заниматься тем, чем хочу».

Вот эти представления о гуманитарном знании как о такой траектории эскапизма или о зоне личного непрофессионального, безответственного интереса нельзя игнорировать. Если приходит много таких людей, и если на самом деле значительная их часть доучивается и потом составляет сообщество коллег, преподавателей и кандидатов/докторов наук, то они будут продолжать воспроизводить это восприятие. И на него будут ориентироваться другие люди, которые будут пополнять гуманитарные вузы.

Мне это не нравится. Чтобы коллега стал мне интересен, нужно, чтобы он соответствовал неким ожиданиям. Например, чтобы его позиция по поводу исследуемых сюжетов была не интуитивная и не проверяемая (типа «я так вижу»), а отличалась ответственностью, рождалась во взаимодействии, согласовании с другими.

Однако иногда все же срабатывают ложные стереотипы. Будто бы на гуманитариев идут учиться тот, кто думает, что слабее и хуже готов к конкурентной жизни или тот, кто предпочитает осторожности ради обречь себя на работу с чем-то личным, «интересным», а не конкурентным, общезначимым. Это очень грубая схема, конечно.
— Какие ошибки делают преподаватели в работе со студентами?
— Ответ одним словом – все. Все ошибки.
— Есть какие-то самые частые, фундаментальные?
—  Да, просто надо их ранжировать. Во-первых, восприятие студента или аспиранта по полной аналогии с собой: что у него будет тот же уровень инвестиций в исследования и в учебу, что и у тебя. Любой мало-мальски опытный преподаватель привык к тому, какой он есть — и этот образ для него во многом эталонный. Понятно, что существует миллион оговорок. Но главная ошибка — принимать студента или за версию себя, или, что ещё комфортнее, за испорченную и неполноценную версию себя. А это очень нерпавильно.

Есть трудности, которые не решаются. Понятно, студентам очень часто хочется больше преподавательского внимания; конечно, они его недополучают. Однако у преподавателя, во-первых, физический ресурс внимания относительно ограничен. Во-вторых, если студент хочет внимания, а ты идешь ему навстречу, аппетиты студентов растут. Получается замкнутый круг, вечная воронка. Мне кажется, надо уметь в общем разливать всем ровно. И если кто-то быстрее «проглатывает», доливать не надо. А преподаватели постоянно здесь ошибаются — причем в обе стороны, и недодавая, и «накладывая с горкой».

Конечно, есть и другие ошибки. Преподаватели могут быть людьми глупыми, ограниченными, и допустим, самодовольными, уверенными в ценности своего знания, в том, что другие точки зрения или не существуют, или для студентов не нужны. В значительной степени этот тип ошибок связан с желанием и возможностью проявить авторитет, использовать какой-то властный ресурс при неподкрепленности этого ресурса интеллектуальными компетенциями и инвестициями. Эта интеллектуальная ограниченность приводит к неспособности заметить самостоятельного студента, его интересы, к неспособности уважать его право на точку зрения. Ладно, ты знаешь, что она неправильная, но не всегда с этим надо с помощью собственного авторитета бороться.
Я думаю, что ошибки связанные со взаимностью, фундаментальны, при том что эта взаимность не чисто арифметическая.
Четвертая группа ошибок связана с использованием новых технологий, а точнее с недоучетом каких-то фундаментальных последствий их применения. Все преподаватели знают про интернет, про возможность оттуда списать, и все делают на это свои траектории поправок. Кто-то решает, что это не так уж важно, кто-то борется с плагиатом из сетевых источников с помощью тех или иных усилий. Однако нельзя не замечать, что за этой прискорбной тенденцией стоит изменение отношения к чуждому мнению, к его авторству, и к возможности и целесообразности вообще вычленения отдельных, авторских мнений из общего корпуса информации.

Нужно видеть и другой аспект этой проблемы — условно поколенческий. Например, свой диплом я уже писал на компьютере, но для моего выпуска-94 это было исключение, а не норма. Я ещё из поколения тех, кто не имел возможности сразу зафиксировать то, что придумано, в форме, которую через полчаса можно отправить преподавателю. Какое-то наличие рабочих материалов, черновиков, обработка этих черновиков, предшествующих им таблиц и прочих «запчастей» — это были совершенно неизбежные элементы работы.

Мы были вынуждены больше держать свои знания в каких-то систематических формах, условно, создавать свои таблицы и системы иерархий. Современный студент такие постоянные ячейки информации и смыслов использовать не будет. Скорее, он будет знать, где взять информацию сейчас, когда она нужна. Завтра ее можно забыть, а через год снова отыскать в «выносной» памяти. Произошла фундаментальная перестройка мышления. Возвращаясь к вопросу об ошибках преподавателей, можно сказать: когда преподаватели настаивают на некоторых формальных требованиях в дипломной работе, в подготовке к семинару, они часто делают это очень механически, не думая о случившихся глубинных сдвигах. И не всегда обязаны. Но иногда все-таки можно подумать.

Из значительных ошибок я забыл ту, которую можно даже на первое место поставить. Может, идеалистически скажу, но это ситуация невзаимности. Как преподаватель, ты имеешь право быть халтурщиком — тогда пускай и студенты у тебя имеют право халтурить. Если ты требуешь от них, тогда требуй и от себя. Требованиям к студентам должен соответствовать некий уровень требований к себе и обязательств перед студентами, и наоборот. В этом смысле я допускаю, что здесь могут быть понижающие коэффициенты, что преподаватель количество своих усилий компенсирует опытом. Плохо, когда он это компенсирует статусом и тем, что ставит студентам высокую оценку, потому что он просто не счел за труд познакомиться со сданной работой. Я думаю, что ошибки связанные со взаимностью, фундаментальны, при том что эта взаимность не чисто арифметическая.
— Как связано образование студента с практиками самообразования? Работают ли студенты самостоятельно или предпочитают пассивно потреблять транслируемые им в формате полуфабрикатов знания?
—  Я бы сказал, это вопрос экономики. Самый простой ответ — это ситуация борьбы двух образовательных моделей, желающих друг друга вытеснить экономически. Не знаю, кто выиграет, но, скорее, я вижу возможности компромисса, чем решительную победу одной из моделей над другой.

Этот же вопрос можно сформулировать так: что будет через 10 лет, когда электронных курсов будет много, и люди сами смогут компилировать собственные образовательные программы? Что будет с остальными институтами? Допустим, старые институты будут вынуждены в какой-то мере замениться на центры сертификации. А те, в свою очередь, будут заинтересованы в продаже собственных интеллектуальных продуктов и стоящего за ними авторитета. Получается, что вопрос о соотношении образования и самообразования — это не вопрос принципов или того, что логически из принципов больше оправдано; это вопрос о том, какую экономическую форму примет то или иное решение в образовательной политике.
— Вы говорили про самообразование, вероятно, подразумевая дополнительные курсы, повышение квалификации или курсы, которые ты проходишь за сертификат. Я же говорю о самообразовании, которое базируется на способности выносить суждения и нести за это ответственность. Когда в огромном потоке информации выбирают конкретный инструмент, и потом его используют. Это может быть нечто дополнительное для ключевого образования.
— Тут все зависит от уровня мотивации студента и нашего понимания этого уровня. Если студент нуждается в разжевывании информации, можно ли ему разрешить читать самому? Естественно, запрещать нельзя. Но если ты думаешь, что чтение сложной книги будет в его случае неэффективным, возможно, стоит не направлять к самой книге, а пересказать, разжевать ее содержание?

Кому-то я предлагаю книгу прочесть, а потом стараюсь поговорить о степени ее понимания. Конечно, в подавляющем большинстве случаев я очень ограничен в возможностях, поэтому чаще всего сценарий таков: идите, читайте, а что вы из этого вычитаете, уже будет ваше дело, я не виноват.
— Есть ли жизнь после гуманитарного образования?
—  Есть ли жизнь у студента после образования? Есть ли жизнь у студента во время образования? Люблю на этот вопрос отвечать, а меня студенты не слышат, потому что не хотят.

Я всегда говорю: у вас может быть столько жизни во время образования, сколько хотите. Вы вполне вольны ставить образование не на первое место, пока учитесь, а после денег, развлечений, любви и чего ещё хотите. Но если для вас образование на седьмом месте, не расстраивайтесь, если я не дам вам диплом — для вас это на седьмом месте, ну и хорошо, не будет диплома, или будет тройка за дисциплину или ВКР — не жалко. Такой подход я считаю хорошим социальным контрактом, и очень важно о таких вещах договариваться.

Есть ли жизнь после? Короткий ответ — жизнь есть. При этом мы действительно довольно мало кого даже из получивших четырех-, а то и шестилетнее гуманитарное образование успеваем научить стратегиям этой жизни. Значит, плохо учим. Надо отказаться от кучи предметов и учить более направленно, чтобы студенты с универсальной гуманитарной подготовкой могли потом качественно жить.

Сейчас будет жесткий, но репрезентативный пример. Предположим, есть человек с серьезными нарушениями зрения, который при этом настроил определенный комфорт собственной жизни. Тут ему помогают какие-то специальные устройства, в другом случае — другие люди, и, предположим, с жизнеобеспечением он справляется, умеет зарабатывать на жизнь, неполноценным себя не чувствует. Возникает вопрос: а что случится, если он обретет способность видеть? Допустим, раньше он ничего не видел, но жил же, строил важные для себя взаимоотношения?

Мне кажется, этот вопрос метафорически отсылает к Вашему. Человек может пройти действительно хорошую гуманитарную подготовку, но это не значит, что он имеет возможность сразу увидеть все. Правда, он обретает способность смотреть и разглядывать. Он понимает, что вокруг него эти социальные, политические отношения. Он начинает по-иному раскрывать суть каких-то явлений.

Вообще-то, среди прочего, я могу на опыте своих наблюдений дать и иной ответ: гуманитарное образование позволяет воспринять культуру как ресурс жизни. Те, для кого культура выступает таким ресурсом, при столкновении с личными травмами могут воспользоваться сложной, но для них самой элементарной возможностью — спасительным отождествлением себя с культурным опытом. Однако существенно важной оказывается все-таки даже не эта способность найти в самые тяжелые моменты своей жизни убежище или подсказку в культуре. Человек без профессиональной гуманитарной подготовки, мне кажется, какие-то уровни жизни очень плохо видит и почти никогда не умеет об этом думать и говорить, а у людей, получивших высшее гуманитарное образование, на это есть шанс. Есть шанс стать думающим, говорящим субъектом.