Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
ЕЛЕНА ПЕТРОВСКАЯ
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ РАН

Лекторий «CultLook»
лекция, прочитанная 25 февраля 2016 года в Московской высшей школе социальных и экономических наук

Часть 1 и Часть 2
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
Часть 1:
Знак
Структуры чувств
Возмущение
Утопический импульс
Сила возмущения
I

Знак

Лозунг – это определенный тип высказывания. Если угодно, род речевой практики. Важно здесь именно слово «практика» – понимание лозунга как особой формы обращения, особой формы языкового производства.

В теории речевых актов есть такое понятие, как перформативы, которое разрабатывалось в XX веке разными исследователями (в первую очередь я имею в виду Остина и Сёрля). Особенность перформативного высказывания состоит в том, что, когда оно произносится, меняется положение дел, то есть само произнесение некоторого глагола, например (чаще всего это, конечно, глаголы), есть в буквальном смысле действие. Оно приводит к тому, что происходит какая-нибудь трансформация, причем происходит реально. Имеются в виду глагольные формы вроде «приветствую», «клянусь». Или более развернутые фразы, их тоже можно отнести к разряду перформативных высказываний, например «беру эту женщину в жены».
Остин Дж.Л.
Три способа пролить чернила. Философские работы. СПб., 2006.
Серл, Дж
ОТКРЫВАЯ СОЗНАНИЕ ЗАНОВО. Перевод с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002. — 256 с.
Вы не просто объявляете о том, что собираетесь заключить акт бракосочетания, но фактически своим высказыванием совершаете такое действие. Этим высказыванием женщина, вами избранная, действительно становится вашей женой.
Можно привести и более драматичные примеры из области юриспруденции, когда произнесение приговора есть переведение человека в другое состояние. Если до произнесения приговора человек является подозреваемым, проходит в этом качестве по какому-то делу, то после того, как приговор произнесен, он становится осужденным.

Следовательно, это не просто набор слов, а такие слова, которые меняют положение вещей. И теперь вы догадываетесь, почему, говоря о лозунгах, мы имеем в виду именно такого рода высказывания-перформативы, то есть высказывания, приводящие к реальным трансформациям.

Есть лозунги, которые несут именно такое содержание. В основном это лозунги, возникающие в периоды кризисные, в периоды серьезных социальных испытаний, например, лозунги эпохи Гражданской войны. Вспомним некоторые из них: «Хлеб – голодным!», «Земля – крестьянам!», «Мир – народам!», «Фабрики – рабочим!». Эти лозунги использовали большевики, и они действительно предполагают изменение общественного состояния.
Когда мы говорим о лозунгах в «снятом» виде – например, о высказываниях, которые звучали на улицах и площадях Москвы в 2011 году, – то в них, безусловно, содержался определенный утопический импульс: они заключали в себе измерение некоторых разделяемых умонастроений. Что же это были за высказывания?

Вы тогда могли быть свидетелями странных высказываний, высказываний совершенно не лозунгового характера, наподобие следующего: «Я видел вброс». Помню, мы с друзьями были на Болотной площади и обратили на это внимание – неподалеку стоял молодой человек как раз с такой табличкой. Можно сказать, что это был не лозунг даже, а просто лист бумаги формата А4, на котором ручкой было написано: «Я видел вброс».

Конечно, мы не можем говорить о такого рода высказываниях как о высказываниях, меняющих положение вещей. Они ничего не меняют – они не являются перформативами в лингвистическом смысле этого слова. Если говорить об их характере, то скорее это высказывания описательные, индикативные. Они указывают на какую-то форму персональной вовлеченности в то, что происходит, но они не предполагают изменения существующего положения вещей. Тем не менее в таких высказываниях все равно угадывается то, что можно считать некоторым разделяемым умонастроением.
«Feeling is sweeping Russia»
Как раз тогда же, а именно в конце 2011 – начале 2012 года, небезызвестный Михаил Прохоров давал интервью одной из иностранных газет, поэтому его слова воспроизводились в московской прессе на языке, на котором он и говорил, – это был английский. Тогда, на мой взгляд, он сделал весьма замечательное наблюдение, заявив буквально следующее: «Feeling is sweeping Russia», что можно перевести на русский просто: «Россию охватило чувство». Он имел в виду как раз все те протесты, которые пришлись в основном на конец 2011 года и потом продолжались еще какое-то время. Действительно, это очень симптоматично в том отношении, что Россию охватило определенное чувство, но это не индивидуальное чувство и не сумма индивидуальных чувствований, а некоторые коллективные переживания, или то, что по-другому можно также назвать «структурами чувства».
II

Структуры чувств

У Реймонда Уильямса. У него есть интересная книга под названием «Марксизм и литература». Исследователи современной культуры в основном не то чтобы марксисты, но материалисты – люди, придерживающиеся критической ориентации, то есть ориентации на критическую теорию, которая является разновидностью марксизма в нынешних условиях. И поэтому неудивительно, что они используют марксистский словарь и марксистскую терминологию.

Уильямс в этой книге выражает понимание того, что есть определенная проблема, о которой, не буду скрывать, он довольно сложно пишет. Он понимает, что большие категории марксистского анализа сознания имеют дело со ставшими структурами: если вы пользуетесь такими гиперкатегориями как базис и надстройка, вы имеете дело с предельными обобщениями. Так вот, Уильямс пытается сказать, что все категории марксистского анализа, в том числе марксистского анализа сознания, имеют дело с процессами, которые относятся к прошлому – с тем, что уже состоялось.

Мы анализируем сложившиеся системы ценностей и устоявшиеся формы идеологии, одним словом, анализируем то, что имеет некоторые объективированные формы. Эти формы могут быть объективированы по-разному, например, в той же самой литературе, анализом которой занимается Уильямс, или же в современных медиа. В любом случае с такими явлениями иметь дело достаточно просто, потому что это есть некоторые готовые продукты, обладающие семантической определенностью.

Но Уильямс отдает себе отчет в том, что есть такие моменты (он не говорит о революции открытым текстом, о революции говорят другие), когда готовых форм не существует. Формы эти еще не устоялись. Фактически мы имеем дело с идеологией, как она переживается. С ценностями, как они активно формируются.
Williams R.
Marxism and literature. – Oxford Paperbacks, 1977. – Т. 1.
Повторяю: мы имеем дело с тем, что еще не имеет никакой семантической определенности, что находится на грани обретения отчетливых семантических форм.
Имея дело с такими переходными явлениями, мы, по-видимому, должны изобретать для них новые способы описания. К числу подобных способов описания Уильямс фактически и предлагает отнести понятие «структуры чувства» (по-английски «structures of feeling»). Эти структуры чувства, как вы понимаете, не имеют психологического измерения. Они указывают в сторону социальной изменчивости, то есть для Уильямса это непременно социальные процессы, но такие социальные процессы, которые не могут быть отделены от личного переживания.

Он утверждает, что дихотомия социального и персонального является ложной, потому что персональное, «мое» – то, о чем я ничего толком не могу сказать, – все равно заведомо социально. Это можно интерпретировать шире, чем анализ литературы самой по себе. Можно сказать, что любые формы культуры, любые формы культурного производства таковы, а именно: они тоже социальны, только в очень специфическом смысле – если угодно, их социальность не является производной ни от базиса, ни от настройки. Напротив, социальность имманентна им в том отношении, что порождает систему конвенций, которые являются изначально социальными и одновременно характеризуют ту или иную форму, например ту же самую литературу. Это важно понимать:
Социальность – не добавление, которое предлагается учитывать в дальнейшем движении анализа, а то, что изначально присуще самому объекту исследования, как его толкует Уильямс.
Это описание таких явлений – конечно, в широком смысле явлений идеологических, – которые, по его словам, находятся во взвешенном состоянии, в состоянии химической взвеси, то есть, в отличие от других явлений, не имеют характера седиментированных, осевших форм. Обратите внимание на этот необычный естественнонаучный словарь. Он может показаться странным, но он не случаен. Ведь он отсылает к явлениям физического мира. С чего мы и начинали наше рассмотрение: мы говорили о движении, а сейчас говорим о взвесях, осадках, осаждающихся формах, вызывающих в памяти геологические отложения. Все это явления одного порядка или, говоря точнее, одинаковые способы описывать происходящее на языке физических трансформаций. И в этом есть определенный смысл: когда мы таким образом рассуждаем о явлениях, мы лишаем эти явления психологических свойств.
«Культура Два»
Есть еще один автор, с которым вам наверняка доводилось сталкиваться. Я имею в виду Владимира Паперного, работающего в четкой семиотической традиции, в которой обычно выстраиваются дихотомические структуры, или оппозиции. В книге «Культура Два», где он рассказывает об изменениях, претерпеваемых советской культурой (прежде всего его интересует судьба архитектуры при социализме), период пролетарской революции Паперный определяет с помощью слова «растекание». Казалось бы, откуда берутся такие слова и почему нужны именно они? А переход к соцреализму (в контексте советского времени это отнюдь не случайная связка) автор описывает в терминах затвердевания. Обратите внимание на употребление подобных «физических» слов.
Паперный В.
Культура два. – Новое литературное обозрение, 2006.
III

Возмущение

Теперь я хотела бы вернуться к первой части словосочетания и обратить ваше внимание на слово «возмущение». Казалось бы, что особенного в этом слове? Слово «возмущение» в нашем понимании ассоциируется прежде всего с некоторым психологическим состоянием. Мы испытываем возмущение, скажете вы. Выходя на улицу, мы можем проявлять наше крайнее недовольство, негодование, гнев по поводу того, что не устраивает нас и против чего мы протестуем. Но в данном случае мне хотелось бы обратить внимание на то, что у этого русского слова есть также и значение физическое. Помимо того, что оно означает проявление некоторого психологического состояния и является также синонимом таких явлений, как мятеж или восстание, это в то же время, как подсказывает нам словарь, «отклонение направления движения или изменение состояния чего-либо под воздействием каких-либо внешних сил». Имеется в виду отклонение в физическом смысле слова.

Как можно понимать такое отклонение? Как отклонение от траектории движения или как отклонение системы от равновесного состояния, в котором она пребывает.
Возмущение в физическом смысле можно наиболее общим способом представить как такое воздействие, которое нарушает нормальное функционирование и развитие системы.
Как уже было отмечено, лозунг в строгом смысле слова – это очень специфический тип высказывания. И если вы вспомните то, что происходило в 2011 году, вспомните те высказывания, которые тогда звучали (частично они, конечно, скандировались, но частично фигурировали просто в виде транспарантов), то поймете, что не все из них подходят под определение лозунга как высказывания перформативного.

В массе своей это были высказывания, отличные от лозунгов. Они носили гораздо более приватный характер, что не исключает в них наличия того, что один из исследователей русской пропагандистской речи, а именно Борис Эйхенбаум, в свое время называл эмоциональным тоном. Он считал, что во всякой пропагандистской речи (а анализировал он по преимуществу высказывания Ленина) обязательно присутствует эмоциональный тон. Это надо понимать таким образом, что эмоциональный тон не есть какое-то добавление к готовому высказыванию. Само высказывание устроено так, что оно содержит в себе этот тон (если пользоваться определением Эйхенбаума), или, переводя это на более современный нам язык, в такого рода высказываниях мы можем уловить утопический импульс.
Эйхенбаум Б.
Основные стилевые тенденции в речи Ленина //ЛЕФ: Журнал левого фронта искусств. Отв. ред. ВВ Маяковский. – 1924. – №. 1. – С. 57.
IV

Утопический импульс

Когда я говорю «утопический импульс», я имею в виду вполне конкретное определение этого термина, которое мы находим у американского исследователя и теоретика культуры Фредрика Джеймисона. Он занимается исследованием утопии. Это очень интересный многолетний проект: Джеймисон анализирует в основном явления массовой культуры, пытаясь выявить в них так называемый утопический импульс. Стоит кратко пояснить, что утопический импульс он противопоставляет тому, что является утопией в ее программном выражении.

Что такое утопия, понимаемая в качестве программы? Это, конечно, реализованная утопия, утопия политическая. Вспомним эксперимент, проводившийся в Советском Союзе: это и есть реализованная утопия, утопия как реализация некоторой политической программы. Но, поскольку этот эксперимент был повсеместно признан провалившимся, исследователи, по-прежнему симпатизировавшие такого рода чаяниям и настроениям, пытались сохранить за собой право говорить о них, но с определенными поправками. И поэтому возникла идея того, что в эпоху, когда левые политические программы потерпели сокрушительный провал, сам по себе утопический импульс никуда не исчезает. Потому что утопический импульс есть коренное проявление человеческого – он связан в первую очередь с преодолением страха человеческой конечности, страха смерти. Как и с мечтой о более совершенном общественном устройстве.
Jameson F.
Politics of utopia //New Left Review. – 2004. – Т. 25. – С. 35.
Утопический импульс – это то, что измеряется системой чаяний, ожиданий, страхов и поэтому не всегда находит для себя адекватное выражение в языке. Это род спрессованных переживаний, причем переживаний необходимо разделяемых.
Для Джеймисона как исследователя современной массовой культуры утопический импульс фактически становится синонимом желаний, желаний в психоаналитическом смысле этого слова: каждый продукт массовой культуры, каким бы поверхностным, ущербным и даже ничтожным он ни был, содержит в себе такого рода коллективные желания. Они разделяются и определяют собой тот коллектив, который и оказывается адресатом продукции массовой культуры.
V

Сила возмущения

Что такое силы возмущения? Это лозунг, каким бы он ни был. Например, слабый лозунг. Лозунги 2011 года – слабые, это слабые возмущения системы, ведь в конце концов им не удалось вывести ее из равновесия. Тем не менее они очень интересны, индикативны, показательны в том отношении, что обозначают некоторые траектории возможного движения и, может быть, даже являются первыми элементами наметившегося отклонения. Или возьмем сильные лозунги, о которых мы немного говорили: мы их упомянули в самом начале, сославшись на перформативные акты. Так вот, и те и другие – это формы возмущения.

Я хотела бы отослать тех, кого это интересует, к исследованию Жиля Делёза. Возможно, это неожиданный поворот. Для меня, во всяком случае, это было довольно позднее открытие. Дело в том, что в книге «Тысяча плато» (насколько мне известно, практически весь Делёз сейчас доступен в русском переводе благодаря усилиям Якова Иосифовича Свирского) есть глава, которая посвящена лингвистическому анализу, и там Делёз, по сути дела, использует слово «лозунг» для того, чтобы построить свою концепцию языка. Это очень интересно, и это очень радикально. Я не буду сейчас вдаваться в его имманентистское понимание языка, само по себе достаточно сложное. Но мне хотелось бы взять из книги небольшой фрагмент, а именно обсуждение самого французского слова, которое использует Делёз, – в переводе это «лозунг», но не только. Здесь присутствует еще и игра слов. В оригинальном тексте фигурирует термин «mot d'ordre».
Делез Ж., Гваттари Ф.
Тысяча плато: Капитализм и шизофрения //Екатеринбург: У-Фактория. – 2010. – С. 687-691.
Прим. редактора
В оригинальном переводе используется выражение "слово-порядка".
«Слово-приказ»
Брайан Массуми, прекрасный интерпретатор Делёза, переводит его на английский как «слово-приказ». (Признаться, я не видела русского перевода, но надеюсь, что Яков Иосифович придерживается той же логики) Слово-приказ. Так можно перевести это словосочетание буквально. По-французски оно одновременно означает «команда», «лозунг», «приказ», «призыв» и даже «пароль». Все это словарные значения идиоматического выражения «mot d'ordre». Для Делёза слово-приказ, «лозунг» – это способ функционирования языка par excellence. То, что приводит к так называемым бестелесным трансформациям. Здесь нет ничего сверхзагадочного, потому что под «бестелесными трансформациями» он имеет в виду те самые специфические речевые акты, о которых мы говорили в самом начале. Согласно Делёзу, бестелесные трансформации – это то, что содержится в высказывании как речевом акте, как реализованном речевом акте, что связано, как он говорит, с некоторыми скрытыми посылками, содержащимися в высказывании и реализуемыми высказыванием через речевой акт. Это то, что производится языком, но приписывается телам в самом широком смысле (включая психические тела и саму душу, которая для него тоже есть тело; это такое спинозистское понимание тел).

Примеры, приводимые Делёзом, в целом понятны. Он говорит о том, что есть некоторые высказывания, которые тут же меняют наше положение, наш статус, например слово «большинство». Есть какое-то количество людей, есть группа физических лиц, но это одно. А когда вы говорите «большинство», это сразу же меняет статус этой группы. Делёз также приводит социально-правовые примеры. Допустим, если вас «назначают» пенсионером, независимо от физического старения вашего тела, то это мгновенная бестелесная трансформация, как он говорит.
Бестелесные трансформации происходят постоянно, по мысли Делёза. Для него агентами, движителями этих бестелесных трансформаций оказываются слова-приказы или то, что мы называем лозунгами.
Лозунги осуществляют переход от одного высказывания к другому. И даже внутри отдельного высказывания они нарушают его застывший характер – а он нам известен, можно без преувеличения сказать, из обычных семиотических теорий. Когда для нас знак есть застывшая структура, структура неизменная, статичная. Когда мы думаем о знаке, как, например, нам предлагает это делать Соссюр в терминах означающего и означаемого. Или когда мы думаем о знаке как о том, что обязательно отсылает к какому-то референту. То есть я хочу, чтобы вы вспомнили в данном случае Уильямса, потому что наше теоретическое сознание устроено таким образом, что мы все время имеем дело с законченными формами. И лозунг интересен тем, что он бросает вызов нашим устоявшимся практикам мышления и, помимо всего прочего, производит возмущение – касающееся нас самих.