Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
ЕЛЕНА ПЕТРОВСКАЯ
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ РАН

Лекторий «CultLook»
лекция, прочитанная 25 февраля 2016 года в Московской высшей школе социальных и экономических наук

Часть 1 и Часть 2
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook

Часть 2:

Жизнь лозунга
Динамизация языка
Изображение
Множество
Действие
VI

Жизнь лозунга

Тем не менее, перед тем как продвинуться дальше, я хотела бы рассказать о лозунгах в собственном смысле. Пример, который в своем сочинении приводит Делёз, это работа Ленина. У Ленина есть достаточно хрестоматийная для знатоков истории партии работа, которая так и называется «К лозунгам». Здесь очень важна датировка: работа была написана в середине июля 1917 года, то есть в революционный период в истории России, а именно в период двоевластия. Фактически Ленин об этом и пишет. Но Делёза интересует не то, что интересовало моих преподавателей, акцентировавших знаменитое высказывание о том, что вопрос всякой революции – это есть вопрос о власти. Делёза это интересует меньше, чем другое высказывание Ленина, которое содержится в той же статье. Так вот, Ленин пишет, начиная с этого свое рассуждение:
Ленин В. И.
К лозунгам //Полн. собр. соч. – Т. 34. – С. 10.
Каждый отдельный лозунг должен быть выведен из всей совокупности особенностей определенного политического положения
У лозунга очень четкий отрезок жизни, по мысли Делёза, лозунг всегда очень четко датирован. Поэтому можно утверждать, что лозунг «Вся власть Советам!», являющийся предметом рассмотрения Ленина в упомянутой статье, возникает 27 февраля 1917 года и исчезает из оборота – коррумпируется – уже 4 июля. Четкое время жизни лозунга связано с определенными внешними факторами. Тогда было двоевластие: Петроградский совет с одной стороны и Учредительное собрание с другой. Это был момент, когда власть еще могла перейти в руки Советов мирным путем. Но накануне 4 июля произошли вооруженные стычки с рабочими, и ситуация изменилась настолько, что представить себе такой безболезненный – в точном смысле мирный – переход стало невозможно.
Но очень важно понять, что короткая жизнь лозунга «Вся власть Советам!» – это в то же время трансформация самого положения вещей. Не надо понимать дело так, что есть лишь некоторые внешние факторы, которые и определяют жизнь этого лозунга. Сама трансформация лозунга во многом предопределяет дальнейшее развитие событий.
Вот что фактически хочет сказать нам Делёз. Иными словами, он хочет сказать, что Ленин, анализирующий в этой статье, почему лозунг «Вся власть Советам!» больше не может быть применен на практике, то есть использован в реальной политической борьбе, по существу, выступает в роли человека, произносящего перформативное высказывание. Поясню данный тезис. В этой статье говорится о том, что масса должна быть ведома некоторой силой, и сила эта – партия. Как таковой партии еще нет, но она провозглашается как сила, которая сможет повести массы за собой. Между партией и массами стоит еще одно звено, это революционный пролетариат, которого тоже пока еще нет и который фактически декларируется этим высказыванием. То есть само высказывание не то чтобы создает пролетариат, но во всяком случае в нем есть элемент антиципации, предвосхищения – оно предвосхищает дальнейшее развитие событий.

Понятно, почему в этом смысле лозунг – это, по Делёзу, агент бестелесных трансформаций, которые приписываются телам. Мы готовы выводить перемены из конкретных внешних обстоятельств, но есть логика движения самого языка. Язык для Делёза – очень специфическое образование, интерпретируемое как непрямая речь: имеется в виду, что это всегда и сразу множество голосов.
Мы всегда имеем дело с некоторой множественностью, с некоторым множеством, и только потом происходит индивидуализация, то есть выделяется некий субъект высказывания, определяется само высказывание как принадлежащее некоему индивиду или исходящее от него.
Однако сам язык в понимании Делёза – это именно непрямая речь, то есть множество одновременно звучащих голосов. Актуализация того или иного голоса привязана ко времени и месту, и в ней участвуют неиндивидуальные силы. А датировка как раз и есть указание на состоявшуюся актуализацию.

Но нам важно понимать, что язык – активно действующий агент. Конечно, такие лозунги, о которых мы только что говорили, звучат не всегда.
У концептуального художника Дмитрия Александровича Пригова был проект 1986 года под названием «Обращения к гражданам». Во многом это была ирония по поводу обращений партии и правительства к гражданам. Партия и правительство периодически обращались к гражданам с призывами, граждане игнорировали эти обращения, и поэтому, конечно, здесь был очевидный иронический подтекст. Я зачитаю несколько обращений Пригова этого времени, которые удивительным образом были восприняты властями как нечто очень существенное: «Граждане! Не возмущайтесь, пожалуйста!»; «Граждане! Мы этого никогда не видели, но ведь и оно нас видит впервые!»; «Граждане! Солнце скрылось за облаками, а вы уже и поверили!»; «Граждане! Тяготы души прекрасны, они делают ее грузоподъемной, что ли!»; «Граждане! Я бы вас не беспокоил, если бы не верил в вас!».

Вот такой набор высказываний, или обращений, которые тоже можно считать разновидностью лозунгов. Повторяю: это относится к концептуальной деятельности Пригова 1986 года. Любопытно, что за эти лозунги Пригов попал в психиатрическую лечебницу. Тогда, как вы, наверное, знаете, была весьма в ходу практика принудительного лечения в психиатрических больницах. Надо сказать, что свои обращения Пригов расклеивал по городу. Он размещал их на водосточных трубах, на телефонных будках, на стенах домов, короче говоря – повсюду. И привело это не к возмущению граждан – я имею в виду реакцию солидарности с их стороны, – а к тому, что его просто на какое-то время изолировали от общества. Пример принудительной, репрессивной психиатрии советского периода.

В целом же это была попытка спровоцировать малое возмущение системы, если угодно. Попытка, нашедшая мгновенный отклик – на нее система отреагировала интересным образом. Мне кажется, что сегодня, возвращаясь к Пригову, к его концептуальным опытам (он является одним из представителей московской концептуальной школы, но тем не менее стоит особняком, и это сейчас становится предметом постоянного и пристального рассмотрения), нам нужно понимать, что особенность Пригова – если попытаться выявить его отличие от той самой школы, к которой он принадлежал, – состоит в том, что он анализировал социальное тело. Он был регистратором и улавливателем движений этого социального тела, поэтому хотя мы и реагируем сегодня на иронический подтекст в его высказываниях, одновременно мы схватываем структуры чувства этого времени.

Известно, что концептуальные художники и вообще художники андерграунда находятся в ситуации противостояния официальной идеологии. Прежде всего я имею в виду течение, известное под названием «соц-арт». Его представители придумывают персональные мифологии на базе идеологического языка и с помощью этих мифологий противостоят идеологическому языку, находятся в состоянии его отрицания. Конечно, ирония здесь играет очень большую роль. Я хочу сказать, что это в своей основе искусство ироническое. Итак, искусство андерграунда по большей части противопоставляет себя официальной идеологии, находится в оппозиции к ней.

А вот такие художники, как Д.А. Пригов и Борис Михайлов, не находятся в ситуации противостояния. Они ухватывают определенные настроения или умонастроения, не выходящие на уровень конкретного высказывания, возможно, семантически не оформленные, то есть не выражающие посыл, связанный с противостоянием, противодействием, отрицанием и т.д. Скорее они улавливают, угадывают некое настроение момента. И, несмотря на ироническое обрамление и даже ироническое содержание, их работы передают ощущение того, что происходит на этом плохо выразимом уровне, о котором нам сообщает Уильямс. В случае Михайлова это, конечно, требует развернутого пояснения.
VII

Динамизация знака

Я хотела бы вернуться к теоретическому утверждению о том, что мы привыкли мыслить знаки достаточно статично. Мне кажется, сама ситуация лозунга, как бы мы его ни понимали – возможно, мы понимаем его не так радикально, как Делёз, для которого лозунг становится формой жизни самого языка; возможно, мы понимаем его более традиционно, определяя как некоторый тип высказывания, то есть помещая в «жанровые» рамки, – так вот, именно ситуация лозунга подводит нас к необходимости пересмотреть свое отношение к знаку. Это возвращает нас к тому, о чем мы уже начинали говорить сегодня. Напомню, что знаки для нас существуют как застывшие структуры. И лозунг подталкивает нас к тому, чтобы подумать над следующим вопросом: можем ли мы придать знаку более динамическую форму, можем ли мыслить его динамически?

Я могу лишь намекнуть на то, что такую возможность мы действительно находим, причем не где-нибудь, а у Чарльза Сандерса Пирса. Есть такой американский автор, его переводили на русский, но у него очень сложный словарь и весьма специфические термины. Пирс все время строит знак по троичной схеме.
Каждый знак, как он его интерпретирует, имеет троичную структуру, отсылая к следующей троичной структуре и т.д. Все мы знаем Пирса по трем его главным знаковым формам – «икона», «индекс» и «символ».
Даже если вы ничего не слышали о Пирсе, вы наверняка знаете, что есть эти три разновидности знака. Те же, кто занимается фотографией, знают, что самый радикальный способ интерпретировать фотографию во второй половине XX века – это трактовать ее как индекс. Я немного утрирую, конечно, но Розалинда Краусс утверждала именно это, вписывая свое понимание фотографии в гораздо более широкий контекст, связанный с абстрактным искусством 70-х годов, поэтому здесь нужны оговорки. Итак, «икона», «индекс», «символ». Полагаю, что даже по звучанию этих слов вы догадываетесь, о чем идет речь. Икона строится на сходстве; символ – это общая закономерность; индекс – отпечаток. Фотография как отпечаток. Такая идея, конечно, завораживает. Только этого мало.
К сожалению, судьба наследия Пирса оказалась очень нелегкой. Его семиотические сочинения стали известны в 1950-е годы, хотя, конечно, написаны они гораздо раньше. Роковую роль в этом сыграла Первая мировая война. Словом, наследие Пирса приходит к читателю с большим опозданием, и при этом в нем долгое время были ощутимые лакуны. Сейчас оно, конечно, оформилось в достаточно стройное собрание творений. Однако нужно разобраться в том, что же Пирс хотел сказать. Одним из его продуктивных интерпретаторов является Роман Якобсон. Он как раз и отмечает, что для Пирса было важно мыслить знак не как распадающийся на три самостоятельных вида, а как то, что сочетает в себе эти три характеристики. В идеальном случае, полагает Пирс, они все присутствуют в знаке равномерно. Но такого не бывает. И все же каждый знак содержит в себе все три элемента сразу, хотя один из них и превалирует над остальными. Уже это делает знак не равным самому себе, вопреки нашим представлениям.
Дальше – больше. Дело в том, что троичная схема распространяется и на движение знаков. В схеме, выражающей знаковое отношение, есть объект (первый элемент), то, к чему знак отсылает, а именно вещь, выступающая его репрезентацией (второй элемент), и так называемый интерпретант, которому объект репрезентируется (третий элемент). Вот такая непростая схема знакового производства. Интересно, что в этой новой троичной схеме нет остановки в том смысле, что интерпретант становится, в свою очередь, объектом для другого интерпретанта и так далее. Идея в том, что это бесконечное движение знаков. Пирс не останавливает знак – он его динамизирует. Такая схема понимания знака может помочь нам осмыслить вызов, бросаемый особым типом высказывания, каким является лозунг. Но это не все.

Я имею в виду то, что сделал Делёз, его систему знаков. Обращаю ваше внимание на то, что его книга, посвященная кино, образам кинематографа, может тоже рассматриваться как определенная система знаков, но только статус этих знаков будет другим по сравнению с традиционной семиотикой. Такой интерпретатор Делёза, как британский исследователь Докинз, интересно пишет о понятии образа у Делёза, фактически приравнивая его к пирсовским знакам.
Deleuze G.
Cinema 1: The movement-image, trans //Hugh Tomlinson and Barbara Habberjam (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986). – 1986. – Т. 73.
Dawkins R.
Dawkins R. Deleuze, Peirce, and the cinematic sign //Semiotic Review of Books. – 2005. – Т. 15. – №. 2. – С. 8-12.
Образ соединяет в себе элементы, которые мы привыкли мыслить по отдельности. И это динамическое понимание знака. Следуя за Делёзом, мы можем сказать, что имеем дело со знаком в становлении.
И еще один важный момент, который вытекает из Пирса, но тут потребуется опосредование, связанное в большей степени с Делёзом: получается так, что у знака нет никакого значения, внешнего по отношению к нему самому. Значение знака – это комбинация его материальных составляющих, того, что Докинз по-английски называет «signaletic material», имея в виду те элементы, которые в конце концов воплощаются в знаке. Но это элементы материальные. И тут очень важно вспомнить определение Пирса, его понимание индекса. Приведу английскую цитату:
Peirce C. S.
Three trichotomies of signs //Philosophical Writings of Peirce. – 1902.
То есть индекс – это такой тип знака, который отсылает к описываемому им объекту благодаря тому, что этот объект оказывает на него реальное воздействие. Как вы видите, тут нет зазора между знаком и объектом – знак не является чем-то внешним или посторонним. И дальше: «…it is an actual modification of it by the object», это реальное изменение знака под действием объекта.

А это и есть тот урок, который преподносят нам лозунги. Реальная, фактическая модификация знака под действием объекта. Если придерживаться этой версии индекса (как печати, отпечатка и так далее), то надо понимать, что когда объект оставляет свой след, то вместе с ним меняется и знак. Не знак удерживает в себе этот след, а след и есть реальное изменение знака. Это важный момент для нашего понимания знака, и он, конечно, связан с лозунгом как специфическим типом высказывания.

Можно больше не вдаваться в эти околосемиотические вещи и вместо этого вернуться в зиму 2011 года. Тогда и прозвучал лозунг, очень симптоматичный для того периода: «Вы нас даже не представляете». На Интернет-голосовании он был признан одним из самых популярных. Этот лозунг был придуман кружком Павла Арсеньева, питерского поэта, издающего журнал «Транслит». Арсеньев тогда же комментировал этот лозунг в интервью «Радио "Свобода"» . К успеху лозунга, безусловно, относится заключенная в нем игра слов: вы прекрасно понимаете, что здесь налицо два разных плана, и они соединяются в один. «Вы нас даже не представляете», то есть вы не являетесь нашими представителями – и, как выражается Арсеньев, вы не представляете, на что мы способны. Собственно, эти два значения сплавлены в одном высказывании. Плюс Арсеньев говорит, что имеется в виду прямая демократия. Это не ясно, то есть не очевидно, и выступает некоторым подразумеваемым значением.
VIII

Изображение

Есть еще один момент, который вчитывается в него не произволом чьей-либо интерпретации, а ставит проблему интерпретации политической борьбы и политической жизни сегодня.

Эта проблема выражается в слове, которое по-русски сохраняет иностранное звучание, а именно «репрезентация». Слово хорошее, конечно, особенно когда оно используется в языках латинского происхождения, потому что в нем тоже соединяется несколько вещей одновременно, собственно, две основные вещи. Что же это за вещи? Изображение (не бойтесь употреблять слово «изображение», оно не такое блеклое, как может показаться, и даже иногда полезно переводить «репрезентацию» именно как «изображение») и представительство, в смысле политическое представительство. Изображение и политическое представительство. Казалось бы, вещи достаточно разные. Но на самом деле здесь они соединяются, и притом нерасторжимым образом.

Дело в том, что сегодня мы действительно переживаем кризис представительной модели демократии. Это безусловно так. Но в каком-то смысле мы сегодня переживаем и кризис самого изображения. Конечно, был такой период, как вторая половина XX века, когда говорили о кризисе философии представления, – все это по-прежнему довольно близко. Кризис изображения означает, что мы не можем больше довольствоваться изображением как еще одним сообщением.
Иначе говоря, мы не можем больше моделировать изображение по типу некоторого языкового высказывания.
Мы не можем применять к нему традиционные семиотические инструменты, говоря: «Здесь содержится такое-то высказывание», которое Барт, анализируя фотографию, связывает с понятием «studium», как вы прекрасно знаете. Правда, это больше чем отдельное высказывание, а именно широта охвата, как он говорит, имея в виду все поле привычных нам культурных значений.

Сегодня же с изображением, как и с политическим представительством, произошло что-то такое, что требует изобретения новых средств анализа. И такие средства, конечно, есть, возможно даже, что они существовали и раньше. Сегодня внимание переключается на анализ нового социального субъекта, который непосредственно связан с действием и с тем приоритетом, который мы должны отдавать этому действию. Конечно, социальное действие было известно всегда – всегда можно было говорить о наличии социальной борьбы, о ее конкретных проявлениях. Все это историкам известно.
Barthes R.
Camera lucida: Reflections on photography. – Macmillan, 1981.
IX

Множество

Протестное движение, начавшееся в 2011 году, показывает нам, что сегодня формируется новый субъект. Дело не просто в констатации – его нужно как-то уметь описать. Есть и слово, которое используется для его описания. А вот насколько оно адекватно в русской передаче? Я имею в виду «multitude». В латинских языках это слово не вызывает таких затруднений, как в русском, на русский же оно переводится как «множество». Можно подумать, что основной акцент здесь ставится на огромном количестве людей, выходящих на городские улицы и площади. Я не думаю, впрочем, что чисто количественный показатель имеет столь важное значение.
Важнее то, что такое множество неизобразимо. Или непредставимо – но мне не хочется употреблять слово «непредставимый», потому что может создаться впечатление, что множество превосходит саму нашу познавательную способность как таковую. В этом смысле оно не непредставимо, а именно неизобразимо.
Отсылаю вас к таким актуальным теоретикам, как Майкл Хардт и Антонио Негри. Негри является специалистом по Спинозе, одним из лучших современных интерпретаторов Спинозы. Спиноза здесь играет колоссальную роль, потому что это первый мыслитель Нового времени, который выдвигает идею абсолютной демократии. Собственно, он эту демократию провозглашает, и на этом его «Политический трактат» обрывается. Никто не знает, что именно Спиноза подразумевал под абсолютной демократией. Но есть философия, которую оставил нам Спиноза, и есть определенная логика его политических размышлений, которую Негри как раз и пытается реконструировать. И поэтому слово «множество», употребляемое Негри (в русском языке оно, похоже, прижилось), бесспорно, отсылает к пониманию «множества» у Спинозы, использовавшего латинский термин «multitudo». Однокоренное слово встречается и у англоязычного Гоббса. Только у него оно передается как «толпа».
Hardt M., Negri A.
Multitude: War and democracy in the age of empire. – Penguin, 2005.
Negri A., Murphy T. S.
Subversive Spinoza. – Manchester University Press, 2004.
«Массы»
Когда переводят Спинозу, пользуются эквивалентами «массы», «народные массы». Но, как вы понимаете, эпоха масс закончилась. Это вызывает путаницу. Массы (уже в привычном для нас понимании) – то, что выходит на историческую авансцену в начале XX века, в эпоху формирования массового общества. А сейчас, на что нам пытаются указывать социальные теоретики, появляется новый агент социального действия. Назвать его очень трудно, но он все время себя проявляет, все время воплощает себя в тех или иных конкретных формах, он живет сложной пульсирующей жизнью, и его очень трудно увидеть. В каком-то смысле он действительно невидим. Поэтому не случайно Негри иногда пользуется понятием «сеть», я имею в виду английский термин «network». Если приводить пример из нашей жизни, то самым близким к этому будет система волонтеров, которая в нашем обществе существует параллельно со структурой социальных институтов. Это стихийное, спонтанное явление, которое и есть наиболее эффективно действующая сеть.

Может, это несколько романтический взгляд, но мои надежды связаны именно с этим срезом нашей социальной жизни.
Возвращаясь к множеству, обращаю ваше внимание на то, что оно принципиально неизобразимо. И тут есть один тонкий момент. Все это трансформации, свидетелями которых мы оказались. Дело в том, что в определенном смысле понятие неизобразимого множества находится в полемике с представлением о социальном субъекте, как его сформулировал Зигфрид Кракауэр. В свое время, а именно в 20-е годы XX века, Кракауэр выдвинул идею орнамента масс. Он утверждал, что скрытая логика функционирования капиталистического общества проявляет себя в тех узорах, «паттернах», которые принимают организованные во временные коллективы тела. Кракауэр приводил самые разные примеры: от танцовщиц варьете до массовых празднеств, устраиваемых на спортивных стадионах. Представьте себе восхождение фашизма, все эти театрализованные представления и проч. Идея у него была такая: скрытая логика функционирования системы – мы ее не видим и не можем видеть – тем не менее дает о себе знать через упорядоченные сочетания множества тел. Линию эту можно продолжить: масса не имеет собственных механизмов самоидентификации и самоузнавания, но, когда она образует орнамент, она как бы смотрится в зеркало и впервые там себя видит – впервые себя узнает. То есть, по Кракауэру, она обретает механизм самоузнавания через орнамент, или узор, который сама же формирует.
Кракауэр З.
Орнамент массы. // Новое литературное обозрение. 2008. № 92
Повторяю: это такое зеркало, в которое масса смотрится и, смотрясь в него, узнает о себе как о массе. Вот такое представление. В целом оно сводится к тому, что социальный субъект может быть визуализирован, или представлен наглядно, благодаря соединению единичных синхронизированных тел.
Ситуация сегодня такова, что множество, как его понимает Негри, не может принимать такую форму. Другими словами, логика нового социального субъекта не поддается визуализации. Она не предъявляется наглядно. Сегодня нет орнамента масс, потому что нет той массы, с которой в свое время столкнулся Кракауэр. А самое главное, множество существует таким образом, что нет форм, которые бы его изображали и дублировали, которые бы его нам наглядно являли, так, чтобы мы, пусть и обходным путем, могли указать на них пальцем и сказать: да, сама по себе логика неочевидна, но она проявляет себя в том-то и том-то.

Тем не менее мы все время сталкиваемся с конкретными проявлениями множества и действий, которые оно совершает. И вообще мне кажется, что на повестке дня сегодня стоит философия действия. Философий действия в принципе было немного, те из вас, кто этим интересовался, знают, что не так уж много людей пыталось рассуждать на эту тему. Потому что действие не требует дубликата в виде теоретизирующего или морализирующего высказывания, то есть вторичного жеста, который бы его обосновывал или оправдывал задним числом. Действие в этом не нуждается. Оно в каком-то отношении самодостаточно. И поэтому теорий действия очень мало – можно, конечно, назвать Арендт, Бахтина с его философией поступка , но тут нужно учитывать определенный контекст. И тем не менее, когда мы говорим о действующем субъекте, или о новом агенте социального действия, мы должны иметь в виду как сами эти теории, так и назревшую потребность двигаться в этом направлении.
Арендт Х.
Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В.В. Бибихина. СПб., 2000.
Бахтин М.М.
К философии поступка // Философия и социология науки и техники. Ежегодник. 1984–1985. М., 1986. С. 82–138.
X

Действие

Очень важно понимать, что, говоря о перформативных высказываниях, мы также подразумевали действие. Ведь это действующий язык, язык как речевое действие. Если бы мы пошли дальше по этому пути, может быть, мы стали бы лучше понимать, как живет сегодняшняя масса, правда, теперь ее нужно называть какими-то другими именами. Нужно найти характеристики той массы, которая проявляет себя, в частности, через лозунг, ведь лозунг – это одна из форм действия, как нам с вами удалось установить. Напомню, что сам по себе лозунг есть некая трансформация. Так что это не просто бантик, не просто завитушка на полях (как говорил Аверинцев). Лозунг – это то, что относится к новой философии действия, если нам предстоит задуматься о ней и попытаться набросать ее возможный контур. Как речевое действие лозунг в этой теории будет играть свою особую роль.

Мы также должны учитывать и еще один существенный момент. Почему мы сегодня говорим с такой страстью об этой новой массе, о том, что называют множеством? Потому что сегодня изменились условия нашего общего существования в культуре, и связаны они с тем, что мы исходим как раз из допущения общности. Раньше ситуация была такая: мы двигались в сторону достижения чего-то общего, в том числе когда реализовывались большие политические программы. А сегодня общность есть базовая предпосылка, базовое допущение, от которого следует отталкиваться. Многое уже достигнуто, но главное, что мы всегда уже вместе, и это – обозначение нашей связанности, нашего сосуществования, нашей общности друг с другом. Только на основе этого всеобщего происходит индивидуация, то есть выделение в качестве индивидуальных субъектов, обособленных агентов и так далее. Важно понимать, что, когда мы переключаем наше внимание на ситуацию общности, начинаем понимать эту ситуацию как ситуацию исходную (и для нашей жизни, и для наших размышлений), тогда мы и должны разрабатывать новые способы ее истолкования, способы, позволяющие нам об этом говорить.
  1. Barthes R. Camera lucida: Reflections on photography. – Macmillan, 1981.
  2. Deleuze G. Cinema 1: The movement-image, trans //Hugh Tomlinson and Barbara Habberjam (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986). – 1986. – Т. 73.
  3. Hardt M., Negri A. Multitude: War and democracy in the age of empire. – Penguin, 2005.
  4. Jameson F. Politics of utopia //New Left Review. – 2004. – Т. 25. – С. 35.
  5. Negri A., Murphy T. S. Subversive Spinoza. – Manchester University Press, 2004.
  6. Peirce C. S. Three trichotomies of signs //Philosophical Writings of Peirce. – 1902.
  7. Williams R. Marxism and literature. – Oxford Paperbacks, 1977. – Т. 1.
  8. Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В.В. Бибихина. СПб., 2000.
  9. Бахтин М.М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники. Ежегодник. 1984–1985. М., 1986. С. 82–138.
  10. Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения //Екатеринбург: У-Фактория. – 2010. – С. 687-691.
  11. Кракаур З. Орнамент массы. // Новое литературное обозрение. 2008. № 92
  12. Ленин В.И. К лозунгам //Полн. собр. соч. – Т. 34. – С. 10.
  13. Остин Дж. Л. Три способа пролить чернила. Философские работы. СПб., 2006.
  14. Паперный В. Культура два. – Новое литературное обозрение, 2006.
  15. Пригов Д.А. ТРЕТИЙ КАТАЛОГ ОБРАЩЕНИЙ ДМИТРИЯ АЛЕКСАНЫЧА
  16. Серл Дж. ОТКРЫВАЯ СОЗНАНИЕ ЗАНОВО. Перевод с англ. А. Ф. Грязнова. М.: Идея-Пресс, 2002. — 256 с.
  17. Эйхенбаум Б. Основные стилевые тенденции в речи Ленина //ЛЕФ: Журнал левого фронта искусств. Отв. ред. ВВ Маяковский. – 1924. – №. 1. – С. 57.