Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Интервью с яном красни

Демистификация
«цифры»

Цифра-цифра-цифра. В последнее время это и синонимичные ему понятия все чаще появляются в поле зрения исследовательского сообщества и формируют новые дисциплинарные пространства. Цифровая гуманитаристика — как одно из таких полей — провоцирует разную, хотя всегда интенсивную реакцию. Одни критикуют Digital Humanities, настаивая на том, что подобные исследования приводят к маркетизации науки. Другие, напротив, видят в DH универсальный инструмент и ключ ко множеству вопросов, на которые не отвечают иные подходы внутри современного социогуманитарного знания. Итак, «the digital», воплощая в себе как объекте и предмете исследований чаяния и надежды одних экспертов, другими воспринимается как повод обвинить коллег в идеализме, неверифицируемости изысканий и подспудном уничтожении научности.

Интересно, что наличие мнений относительно DH не означает, что все аналитики знакомы с современными цифровыми сервисами — в том числе, необходимыми для исследовательской работы. Нередко конкретные цифровые инструменты остаются для научного сообщества слепым пятном. И тому есть масса причин. Сказывается ригидность образовательных моделей, неготовность встречаться лицом к лицу с вызовами новой эры. Забавно, но когда мир вокруг становится слишком цифровым, гуманитарии начинают заметно раздражаться и нервничать.

Чтобы разобраться, почему так происходит, мы поговорили с доцентом Университета Белграда и исследователем лаборатории SHARE LAB Яном Красни.
—  Среди российских гуманитариев все чаще наблюдается некоторое напряжение при упоминании слова «цифровой» (или «диджитал»). В связи с этим мы хотели бы выяснить, возможно ли применять условно классические концепты и термины при анализе цифровых объектов вроде интерфейсов, софта и т. д. Поэтому первый вопрос будет таким: можем ли мы легитимно использовать классические термины, например, «дискурс» или «нарратив», при работе с цифровой средой? Или же нам все-таки следует пересмотреть привычный набор понятий и стоящих за ними методологий?
— Существуют аргументы как в пользу изобретения новых концептов, так и за переосмысление старых. Проблема в том, что создание новых терминов необходимо опирается на прошлые представления. «Называние» всегда основывается на уже существующем знании. Если вы просто предъявите людям что-то радикально новое, им будет нелегко понять, что за изменения вы, собственно, предлагаете. Они банально не смогут связать нечто, описываемое вами, с прежним опытом. Вообще, мне кажется, что цифровая революция оказала не настолько огромное влияние, чтобы возникла острая необходимость изобретать новые слова. Мир не так сильно отличается от того, что было «до». Как говорил Умберто Эко, феномены прежней, доцифровой эпохи, например, книга, будет всегда сопровождать человечество, от них не так-то просто избавиться (даже, если бы мы захотели).

Конечно, мы — цифровые гуманитарии — верим, что некоторые трансформации имеют место. Цифровая революция несомненно сильно повлияла на наш мир и на нашу повседневность. Вот, например, сейчас я наговариваю все это на устройство, которое оцифровывает и «запоминает» все, что я скажу. А вы держите в руках планшет, на котором записаны вопросы. При этом, несмотря на наличие всех этих устройств, мы все еще разговариваем и обмениваемся мнениями, т. е. вступаем в привычную для людей коммуникацию. Так что даже при наличии устройств, «расширяющих» возможности нашего мозга и тела, мы остаемся такими же человеческими существами, как и до цифрового поворота («D-Turn»).

В общем, мне кажется, что представление принципиально новых концептов не слишком возможно — по крайней мере на актуальной ступени нашего развития или в существующих условиях нашего взаимодействия с технологиями. Поэтому, собственно, я не вижу смысла в новом нейминге того, что уже и так было названо. Хотя, конечно, время от времени появляются новые феномены и мы должны их как-то обозначать. Правда, стоит помнить: реальная цифровая революция не произошла единовременно, она длится и сейчас, продолжается — и без излишнего драматизма. Я думаю, «цифра» это то, что нам хотелось бы представлять как нечто сверхновое и мощное, однако в реальности это не так. В конце концов, термины, которые мы используем, всегда появляются уже post factum. Мы называем что-то, отграничиваем это нечто от чего-то другого отдельным именем уже после того, как соответствующее явление происходит, как оно становится явным и открытым для ясного описания.
DAILY MINIMAL
Резюмируя, мой ответ таков: нам следует использовать слово «цифровой» мудро и умеренно. Далеко не все, что мы видим на экране и что зафиксировано (только) в формате бинарного кода, может быть описано как «цифровое». Даже если с помощью этого слова нам проще связать видимое с принятыми и устаревающими, требующими переосмысления переживаниями, значениями и практиками материализации.
Если мы немного усмирим энтузиазм, витающий вокруг цифровой гуманитаристики, то увидим: изучаемый нами объект — это то, как мы, люди, взаимодействуем с нашим дерзким порождением — цифрой.
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
Существуют ли самодостаточные методы и методологии, адекватные изучению «цифры»? Например, Лев Манович достаточно часто упоминает социальный компьютинг, культурную аналитику и цифровые гуманитарные науки. Вообще говоря, он размышляет о разнице между этими подходами и о возможностях их сосуществования. Можете ли Вы назвать какой-либо идеальный инструмент для изучения цифровых объектов?
— Как только мы начинаем изучать взаимодействие человека с дигитальной средой, мы покидаем пространство чистой цифры (как и пространство «аналоговых медиа» в некоторых случаях). Говоря о позиции Мановича, стоит помнить, что он все-таки гуру цифровой гуманитаристики. Мы ожидаем, что он скажет: необходимо вырабатывать новые подходы, адекватные «цифре», нужно постоянно знакомиться с новыми инструментами, которая «цифра» предлагает. И, конечно, он говорит нечто подобное. При этом Манович также упоминает и о других проблемах, представляя цифровые методы не только как способы анализа, но и еще как акторную возможность по созданию артефактов. Эти позиции необязательно противопоставлены друг другу, но они весьма различны в своих началах. Если мы немного усмирим энтузиазм, витающий вокруг цифровой гуманитаристики, то увидим: изучаемый нами объект — это то, как мы, люди, взаимодействуем с нашим дерзким порождением — цифрой. Мне кажется, нам необходимо демистифицировать диджитал. Я бы обратился к Бруно Латуру и его акторно-сетевой теории — но не потому, что считаю справедливым применять его теорию сейчас, ведь он и его позиция — порождение 1990х, а из-за его стремления к демистификации. Это крайне необходимый сегодня жест, который должен быть направлен на «цифру» как пространство, довольно часто объявляемое уникальным и неповторимым.
— Кстати, российские гуманитарии часто обращаются к его теории…
— Да? Его позицию, конечно, можно критиковать, однако представленная им аргументация настолько убедительна, что он до сих пор популярен по всей Европе. Нельзя игнорировать его проницательность, скажем так. В работе «Пересборка социального» он постоянно подчеркивает необходимость внимательной работы со специфическими, частными деталями, наставляет исследователя углубляться в них. Хотя, конечно, эта книга отбивает всяческое желание молодого ученого писать (особенно диссертацию), и в этом он тоже прав, кстати.

Итак, прежде всего следует быть внимательным к деталям и только потом обращаться к изучению паттернов их сосуществования. Давайте задумаемся: с чем же мы на самом деле имеем дело как специалисты в области цифровой гуманитаристики? Это цифровой сигнал? Или вся инфраструктура в целом? А, может, чипы и материнские платы? Или влияние техник и технологий на человека, сидящего перед монитором, просматривающего бесконечные мемы, потоковые фильмы, клипы; на того, кто занимается программированием или заполнением таблицы в Excel? Подобные наблюдения во многом интроспективны, хотя означенные феномены при этом выступают предметом специальных изысканий цифровых гуманитариев. В этой ситуации гуманитарные и социальные науки рассматриваются как совокупность методов, адекватных при помещении в «новый» контекст цифрового пространства. Исследуемым материалом становится цифра, а используемые при этом инструменты ожидаемо оказываются также цифровыми. Но подобная ситуация не гарантирует безусловной новизны. Сами по себе инструменты (например, составляющие суть количественной аналитики) не обязательно могут обладать качеством новизны. Именно мы маркируем нечто как устаревший опыт прошлого, некогда классный. Наши решения признать что-то старым, безнадежно несовременным — это только демонстрация наших волевых решений, наших интеллектуальных усилий. Погружаясь в пространство цифры, где Оливер Грау или Лев Манович чувствуют себя как дома, мы надеемся убежать от прошлого. Но мы по-прежнему остаемся самими собой, нагруженными собственными надеждами и чаяниями. И мы по-прежнему оказываемся связаны с прежними культурными, социальными традициями.
DAILY MINIMAL
— И нагруженными прежним набором образов...
— Именно. Да, мы используем новые инструменты. И, да, нам всем необходимо научиться программировать (по крайней мере, следует). Я, например, вообще-то филолог, и моя специализация предполагает умение работать со средневековой литературой и языками. И при этом мне совершенно необходимо учиться программированию — хотя бы на базовом уровне. Вот вы, например, культуролог, верно? И у вас дома наверняка есть библиотека, где стоят такие бумажные штуки — книги. Так что я оказываюсь прав, когда говорю, что мы все привязаны к прошлому. А вот новые поколения, внуки наших внуков, возможно, вырастут без этой необходимости читать и уж точно хранить бумажные книги. И они уже с большой долей вероятности смогут создать новый словарь, новый набор терминов. Хотя, конечно, они все еще будут привязаны к традициям прошлого, но уже иначе. Например, кто знает, может, не все изображения будут оцифрованы? Багаж знаний прошлого будет притормаживать их, стремящихся окончательно погрузиться в цифровое пространство (скажем, в цифровой «лимб»).
Становится ли охотник охотником, если у него есть винтовка?
— Существует ли какой-то разрыв между теми исследователями, что изучают цифровые объекты (интерфейсы, аудио-, визуальные объекты), и «классическими гуманитариями», живущими в «цифре», организующими с помощью ее инструментов свою повседневность, но при этом предпочитающими работать с более или менее привычными, доцифровыми культурными артефактами и практиками?
—Конечно. А вам не кажется, что этот разрыв носит поколенческий характер?
—  Возможно. Тогда, получается, мы имеем дело с антропологической, если не демографической проблемой?
— Не хотелось бы, конечно, делать такие далеко идущие выводы и казаться каким-то «цифровым шовинистом» или «цифровым дарвинистом». Однако я согласен с тем, что степень распространенности пользовательских практик и цифровой грамотности зависит от принадлежности к тому или иному поколению. И нельзя забывать о том, что до сих пор существуют «классические» филологи, наследующие прошлому академическому опыту, которые при этом пытаются изучать классические тексты с помощью новых методов.
Я знаю многих специалистов, занимающихся изучением социолектов, словерй сообществ, их дискурсов и нарративов. В одних случаях они обращаются к классическим методологиям, в других — вовсе нет. И, тем не менее, в своем профессиональном поле они действуют как классическое академическое комьюнити: они могут работать с/в «цифре», но представляют себя в привычном образе «профессуры».
— И здорово! Мне кажется, мы не обязаны добавлять слово «цифровой» при описании всех практик. Когда вы готовите пищу, вам же это слово не слишком нужно? Или когда вы орудуете лопатой в саду, вам нет нужды описывать свои действия с помощью эпитета «цифровые». Мне кажется, именно так они думают:

«Хорошо, сейчас я проведу исследование и напишу книгу о производстве какого-либо дискурса, например, образовательного. Но нужно ли мне говорить, что я использую именно „цифровые“ сервисы при работе с программами, текстовыми редакторами и гаджетами для, скажем, записи звука, или работе с инструментами для количественного анализа? Зачем мне вообще как-то специально упоминать и называть все это, если мое исследование оправдало ожидания и завершилась с достойным результатом?»

Становится ли охотник охотником, если у него есть винтовка?
Отсутствие упоминаний о технологиях, помогающих нам в исследованиях, возвращает нас к критике антропоцентризма. Инструменты, методы, методологии созданы, чтобы служить нам. Они подобны рабам, которые тоже не всегда упоминались в исторических источниках, хотя именно на них лежали трудовые повинности.
Связано ли отсутствие или наличие специфического нейминга с привычками исследователя: профессиональными или повседневными?
Я не думаю, что это дело привычки. Я уже задавался вопросом: в своей повседневности часто ли мы задумываемся об инструментах, которыми пользуемся? Если нужен пример из профессиональной сферы, пожалуйста: насколько важно при проведении биологических исследований обсуждать микроскоп, с помощью которого только что вы, ученый, что-то анализировали? Это интересный способ проблематизации исследования, но далеко не всегда обязательный и представляющий принципиально важные ответы. Я думаю, что цифровые инструменты нужны нам для работы и взаимодействия со многими объектами, но это такая деталь исследования, которую не обязательно надо упоминать или специально оговаривать при каждом удобном случае. Например, если я буду брать интервью, я запишу их с помощью цифровых гаджетов; если мне нужно будет собрать и упорядочить данные, я непременно воспользуюсь софтом для анализа качественных данных. Но далеко не всегда я считаю необходимым говорить об этой стороне собственных исследований. Так что я прекрасно понимаю описанных вами коллег.


С другой стороны, отсутствие упоминаний о технологиях, помогающих нам в исследованиях, возвращает нас к критике антропоцентризма. Инструменты, методы, методологии созданы, чтобы служить нам. Они практически подобны рабам, которые тоже не всегда упоминались в исторических источниках, хотя именно на них лежали трудовые повинности. Однако как только мы начинаем различать мир и его репрезентацию, мы не можем не вспоминать о том, с помощью чего этот мир становится явленным нам. Мы не можем изучать микроскопический мир без микроскопа, взаимодействия больших социальных общностей без аналитики больших данных, без чего-то «цифрового» — именно это делает репрезентацию доступной для восприятия.