Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Оксана мороз

Нет, современное общество не разучилось читать

Лекция прочитана в Павильоне Книги на ВДНХ
Каким образом «цифра», в действительности сильно меняющая нашу среду обитания, способы получения информации, трансформирует техники и стратегии обращения с письмом, само содержание книжной культуры – ее «языки», рассказываемые истории и нас, читателей?

На первый взгляд, практики чтения довольно сложно обсуждать по нескольким причинам. Во-первых, чтение часто ассоциируется с радикально или исключительно интеллектуальным досугом. В общем, преимущественно не развлекательным, не рекреационным – не об этом в конце концов, расхожие фразы про «самую читающую нацию в мире». Подобные высказывания буквально кричат о снобизме говорящего, о желании дать оценку, исходя из предполагаемого качества коллективной привычки к декодированию символов и характеристик собственно объектов чтения. Элитизм такого подхода мешает увидеть в чтении тотальную практику, которая реализуется в отношении разных объектов, не имеющих гомогенной и однородной «природы» (мы ведь понимаем, что люди читают бумажные и цифровые книги, художественную, научную и различную массовую литературу). «Литератур» много, значит и идентичностей «читающих» - тоже. Значит, содержание «чтения» нельзя сводить до медленной дешифровки символов; не меньшим качеством обладает и умение взаимодействовать с комиксами, графическими романами, аудиокнигами.

Следствием этого умножения моделей чтения, далеко не все из которых сейчас связаны с задачей знакомства с утилитарно полезными списками must-have, становится, как говорят современные исследователи, изменение института критики. Критики создают рекомендательные списки, оставляя за человеком право выбирать другие круги чтения - для своих целей, в соответствии с поставленными перед собой задачами или просто в опоре на аффективные стремления и желания. Элитизм сменяется инклюзией и доверием, которые складываются как принятие факта ценности практически любого выбора в контексте существующих моделей медиапотребления.

Так что по результатам размышлений на нашу тему рождается некоторое сомнение в том, насколько чтение действительно можно понимать как тип «привилегированного» действия. А в контексте цифровой среды, создающей новые вызовы для социального устройства общества и коллективного опыта, это сомнение только усиливается. Все-таки «цифра» потенциально демократизирует, делает более доступными те артефакты и способы взаимодействия с ними, которые раньше могли быть закреплены за отдельными группами. Вместо того, чтобы спорить, стоит ли нам заново переопределять «литературу» как отрасль производства смыслов, «читателя» и «писателя» как субъектов этой отрасли, непосредственно «чтение», давайте подумаем, с какими вызовами сейчас сталкивается эта практика. В книге Альберто Мангуэля «История чтения» описано, как с течением времени эта ассоциирующаяся с социальным и антропологическим опытом человека деятельность обретала разные формы. Когда-то люди предпочитали читать вслух, потом освоили техники одновременного знакомства с несколькими текстами, некоторое время назад в моде было скорочтение. Сегодня чтение обитает в дигитализированном мире – значит, надо понять, что нового вносит «цифра» в модус чтения?

Революция в производстве текстов
Цифровая среда — это событие-складка, сингулярность, в которой сошлись самые разные процессы и которая запустила новое производство смыслов.

При этом в описаниях «цифры» нередко превалирует технологический детерминизм. Уследить за революцией в мире технологий сложно, но можно, да и искусством рассказывать о новых изобретениях мало-мальски владеют почти все, кто вообще способен на нарратив: журналисты, ученые, писатели-фантасты. Однако в результате доминирования техноцентризма цифровая среда часто предстает всего лишь калейдоскопом сменяющихся предметов – вещей и устройств, владение которыми обеспечивает человеку возможность being digital. Уже первые опыты по переходу от аналоговых к электронным технологиям, начавшиеся с изобретения транзистора, описываются как изобретение основы схемотехники современных электронных девайсов. А последующее производство домашних компьютеров, цифровых фотоаппаратов, мобильных телефонов, позволяет футурологам и инженерам с уверенностью заявлять: человечество никогда не будет прежним.

Можно было бы сказать, что неизбежным следствием такого технодетерминизма стало наделение именно девайсов статусом прецедентных элементов мира digital. И, соответственно, игнорирование социальных эффектов пользования технологиями. В каком-то смысле это замечание верно. На фоне всеобщего интереса к hardware и информационного шума по поводу выхода новых «игрушек» от известных компаний изучение программного обеспечения, позволяющего каждому поколению этого «железа» работать, пользуется меньшим успехом. Довольно редки и статьи, в которых хотя бы дескриптивно изложены основы экономических практик производства/потребления сервисов, что порождают пользу или удовольствие от взаимодействия с hardware и software. Так, несмотря на довольно ранние единичные исследования социокультурных эффектов пользования ПО, более или менее оформившийся вид Software Studies приобрели в работах англоязычных авторов только в конце 2000-х гг.; широкой русскоязычной публике разработки в этой области и поныне остаются неизвестны.
Новая парадигма
При этом механизм сканирования конкретных фрагментов контента генетически схож с практиками интернет-серфинга. Попробуйте сейчас воспроизвести в памяти стандартный вид своего браузера. Или совокупный вид открытых приложений на экране смартфона. Готова спорить, что у многих бывает открыто параллельно по 10-15 вкладов или программ. Постоянное и нередко выглядящее хаотичным передвижение по этим «локациям» требует от человека постоянно жонгляжа оптиками, компетенциями и навыками. Вот тут у меня фейсбук – надо поставить лайки, вот тут – фитнес-приложение, необходимо запрограммировать тренировку на сегодня, здесь – камера, стоит сделать кадр для любимого инстаграма и т.д. Логика линейного, последовательного взаимодействия с устройствами и данными при такой активности сменяется чем-то иным – и только на первый взгляд кажется, что ее место занимает невнимательность.

В определенной мере мы научаемся относиться к взаимодействию с информацией как к потреблению и, одновременно, трате собственных ресурсов. Все, что происходит благодаря и в наших ресурсах – чтение книг, переписка в мессенджерах, оплата счетов – становится единым досуговым хронотопом. Конечно, в такой ситуации довольно сложно системно читать «запоем» что бы то ни было. Рано или поздно какое-то всплывающее сообщение окажется важнее перипетий самого интересного сюжета. Но эта же конкуренция культурных жанров и типов контента воспитывает навык осознанного признания ценности информации. В условиях серфинга мы не можем заставить себя прочитать нечто, что должно по умолчания обладать значимостью. Мы должны уметь приоритизировать задачи и организовывать свой досуг – и чтение, в том числе – по принципам жесткого time-management.

С одной стороны, в таком случае велика вероятность прокрастинации. Мне будет лень регулировать собственные привычки к чтению и я просто смирюсь с одним из очевидных эффектов серфинга – например, с минимизацией возможности знакомства с по-настоящему сложными текстами, требующими колоссального внимания. Или с теми тягучими, плавными сочинениями, которые нельзя быстро «пробежать» глазами. С другой стороны, многообразие образов поведения – ключ к развитию самых разных культурных индустрий. И если появляются люди, предпочитающие внушительным томам содержательные дайджесты, значит, мы увидим революцию в производстве подобных текстов.
Кстати, подобные изменения действительно налицо: разные издания спешат не только писать яркие материалы, снабженные нумерованными списками – для возможности быстрого ознакомления с ключевыми позициями – но и формировать простую и понятную логику их коллективной презентации на сайте. Кстати, установка на создание легко усваиваемых текстов не мешает существованию более объемных материалов. Вспомните о том невероятном эффекте, который изначально производили на читателей мультимедийные лонгриды – огромные фрагменты текстов, снабженные картинами, аудиозаписями. Погружение в подобный контент вообще учит сегментировать и одновременно собирать воедино разные способы получения информации. Когда, например, вы знакомитесь с проектом Коммерсанта «Земля отчуждения», вам приходится делать выбор: просматривать серии жутких апокалиптических фотографий, погружаться в атмосферу катастрофы, прослушивая переговоры диспетчеров Чернобыльской АЭС, или внимательно изучать видео от компании MAMMOET, демонстрирующее строительство нового саркофага. Скорее всего, в конечном итоге вы решите ознакомиться с полным текстом, периодически возвращаясь к иллюстративным материалам – так удастся ухватить смысл всего написанного.

Так что получается, что апокалиптические предсказания ученых, даже соотносимые с нашим повседневным опытом, можно расценивать как фиксацию новых вызовов, для ответа на которые старые предпочтения и привычки не очень подходят. И если постараться уйти от уже упомянутого мной элитистского подхода, то можно увидеть в этой, в общем-то пока грустной истории про чтение, вполне жизнеутверждающий нарратив о возникновении новых способов производства/потребления, репрезентации информации, про новые языки ее представления.
Речь не о примитивности
В таком случае можно сформулировать несколько ключевых тезисов:
1
Люди, практикующие интернет-серфинг, потенциально обладают навыком, который "генетически" наследует прежним принципам знакомства с письмом. Они умеют читать по ключевым словам – а это такое умение, которому довольно часто специально учат. Для того, чтобы освоить его, необходимо аккумулировать осознанное желание предварительно собрать какую-то информацию о тексте, предполагаемом к прочтению. Без этого усилия, без формирования предположения, предчувствия обнаружения тех или иных концептов, метафор, чтение не состоится.

Конечно, можно сказать, что этот навык – результат того, что мы вынуждены существовать в ситуации информационного шума, что заставляет нас тратить меньше времени на потребление большего объема контента. Однако как бы то ни было, даже если это вынужденное приспособление человека читающего, оно эволюционно полезно. Таким образом мы научаемся приватизировать свои действия, отстаивать право на деавтоматизацию процесса знакомства с информацией. И право на формулирование определенных вопросов и даже требований к тексту. А требовательный читатель – или сканер – это во всех отношениях неплохо. Почему? Потому что умение выделять ключевые слова означает наличие системы фильтров. Пусть это будут фильтры, построенные на оценочных суждениях, категориях вкуса. В конце концов, раз, как считает Джон Сибрук, мы живем в пределах «культуры супермаркета», то такая система предпочтений выглядит вполне легитимно.
2
Во-вторых, изменения информационного пространства за счёт появления довольно большого количества оцифрованных, онлайн текстов, сетевой литературы, читателей, заинтересованных в этом многообразии видов письма, свидетельствуют: у нас появилась новый язык. Мы начинаем иначе писать, как-то по-новому общаться, по-другому шифровать свою речь в осколки смыслов, требующих фиксации в виде знаков и символов. Это новая литературность, и она требует новой грамотности. И эта грамотность — цифровая, которая построена на гибкости и приспособляемости пользователя к любым изменениям контент-, ПО и аппаратной среды, к сохранению высокого комфорта цифрового присутствия. Обзоры норм цифровой грамотности наследуют еще дискуссиям об оснащенности людей основами медийной и информационной грамотности.

Но самые интересные мнения высказывают педагоги — те, кто как раз работает с подрастающим поколением то ли читателей, то ли сканеров, что почти с рождения погружены в высоко технологичную edutainment-среду и которых при этом стоит учить прежним практикам знакомства с окружающей символической действительностью. Если посмотреть на проект «Tap, click, read», то можно увидеть, как с помощью апелляции одновременно к старым, и, казалось бы, инновативным привычкам работы с культурой воспитывается ответственность и цифрового пользователя, и любителя старого-доброго чтения. Используя все возможности смешанной реальности, посредством оффлайн мероприятий с детьми, онлайн-консультаций с коллегами и родителями на страницах сайта, блога, авторы проекта показывают: современных детей, живущих в условиях гегемонии экранов, можно познакомить с прелестями привычных для нас техник чтения, не обязательно связанных с серфингом, прыжкам по гиперссылкам, но всегда требующих очень вдумчивого и внимательного взаимодействия с информацией.

Возвращаясь к первой части тезиса, то есть к проблеме трансформации языка литературы (или письменной составляющей книжной культуры), можно вспомнить такой кейс: с 2013 года книга «Моби Дик, или Белый кит», переписанная языком emoji, хранится в Библиотеке Конгресса. Наряду со старинными изданиями, переводами, эта книга пополнила библиотечный архив, стала полноценным элементом вселенной Мелвилла (и его соавторов — ведь издатели, редакторы и переводчики всегда в той или иной степени становятся соавторами). Книга, состоящая сплошь из картинок, символов, смешных пиктограмм, самим фактом своего существования и признания вполне консервативным сообществом библиотекарей доказала: современные формы сетевых социолектов, кажущиеся сиюминутной забавой, похоже, фиксируют новые способы производства смыслов. И для того, чтобы соотнести старые и новые формы письма нужен своего рода современный «Розеттский камень» — собственно, emoji-Моби Дик можно вполне принять за таковой.

В продолжение этого тезиса стоит заметить, что современные разработчики цифровой среды многое делают для легитимации этих разных, уже не столько соревнующихся, сколько сосуществующих способов производства текстов. Например, создают словари emoji, предлагающие перевод определенных выражений в символы. В этом акте скрывается многое от языковой игры, ведь понятно, что один и тот символ, взятый отдельно или представленный в цепочке знаков, может обладать разным содержанием. Более того, игровой характер такой коммуникации таится и в многообразии способов дешифровки подобных сообщений. Кстати, именно в опыте «прочтения» emoji (использование которых часто маркируют как засорение письма, его примитивизацию) человек может актуализировать и активировать все свои способности к интерпретации, объяснению и пониманию другого. И заодно воспитать привычку толерантно относиться к чужим знаковым системам. Написанное фонетическим письмом распознать несложно, а вот пиктограммы требуют грандиозного терпения: сначала нужно понять в чем их прелесть, затем смириться с их несовершенством (их смыслы всегда неточны!), а потом осознать, что такое общение — лучший способ вступить в уважительный диалог. Ведь без уважения к чужому воображению, к стремлению собеседника пересобрать старые конвенции о речи и письме, очень сложно вступать в диалог, в котором emoji отведена хоть какая-то роль.

Так что, на мой взгляд, тотальный страх перед примитивизацией языка и письма, упрощением и одновременно бесконечным умножением актов общения, снижением интенсивности, включенности в практики чтения стоит дешифровать как защитную реакцию носителей культуры на предлагаемые «инновации». Эти «инновации» касаются практики, довольно четко ассоциирующейся с интеллектуальным статусом человека или какого-либо сообщества. Чем более жесткую позицию принимают критики современных норм цифрового чтения — Николас Карр, Мариана Вулф — и чем более популярна становится такая точка зрения, тем менее вероятно, что мы сможем в действительности создать гибкую систему навыков конструктивного взаимодействия с информацией. Ведь, как писал не так давно Борис Гройс, нечто «новое» — это всегда что-то, соотносимое с ценным и сохранившимся в обществе «старым». В этом смысле новые привычки читать все равно дополняют архив культуры, а не отменяют его.
В конце концов, чтение позволяет проникать в основы культуры, ее архив. И не только благодаря способности cубъекта вгрызаться в сложные конструкции, но и потому, что мы знаем, как осваивать разные форматы представления нарративов, дискурсов, глоссариев. Сегодня мы можем принимать на себя самые разные роли, демонстрировать любовь в мемам, гифкам и эмотиконам, скользить по поверхности множества символических систем, время от времени погружаясь в многообразие их смыслов. И если попытаться ответить на вопрос, является ли современность временем (не)чтения и (без)грамотности, то придется констатировать: все зависит от того, какое место вы хотите отвести себе в социальном мире. Знаковые системы, системы информации, не-вещей – это то, что в постоянном режиме производит общество, в том числе, в эпоху цифровой революции. Воспринимать этот новый «эфир» или нет – всегда выбор конкретного человека.