Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Оксана мороз

Софт-измерение современности: Snapchat и смерть культурного архива

«Жизнь ярче, когда живешь моментом!», — говорит рекламный слоган Snapchat, призывая пользователей по-новому взглянуть на ценность времени их жизни. Оксана Мороз разбирается в том, как связаны Snapchat и феномен культурного архива и насколько нам наплевать на воспоминания.
Софт-культура и being digital
Цифровая среда — это событие-складка, сингулярность, в которой сошлись самые разные процессы и которая запустила новое производство смыслов.

При этом в описаниях «цифры» нередко превалирует технологический детерминизм. Уследить за революцией в мире технологий сложно, но можно, да и искусством рассказывать о новых изобретениях мало-мальски владеют почти все, кто вообще способен на нарратив: журналисты, ученые, писатели-фантасты. Однако в результате доминирования техноцентризма цифровая среда часто предстает всего лишь калейдоскопом сменяющихся предметов – вещей и устройств, владение которыми обеспечивает человеку возможность being digital. Уже первые опыты по переходу от аналоговых к электронным технологиям, начавшиеся с изобретения транзистора, описываются как изобретение основы схемотехники современных электронных девайсов. А последующее производство домашних компьютеров, цифровых фотоаппаратов, мобильных телефонов, позволяет футурологам и инженерам с уверенностью заявлять: человечество никогда не будет прежним.

Можно было бы сказать, что неизбежным следствием такого технодетерминизма стало наделение именно девайсов статусом прецедентных элементов мира digital. И, соответственно, игнорирование социальных эффектов пользования технологиями. В каком-то смысле это замечание верно. На фоне всеобщего интереса к hardware и информационного шума по поводу выхода новых «игрушек» от известных компаний изучение программного обеспечения, позволяющего каждому поколению этого «железа» работать, пользуется меньшим успехом. Довольно редки и статьи, в которых хотя бы дескриптивно изложены основы экономических практик производства/потребления сервисов, что порождают пользу или удовольствие от взаимодействия с hardware и software. Так, несмотря на довольно ранние единичные исследования социокультурных эффектов пользования ПО, более или менее оформившийся вид Software Studies приобрели в работах англоязычных авторов только в конце 2000-х гг.; широкой русскоязычной публике разработки в этой области и поныне остаются неизвестны.
См. например:
Серия книг Software Studies от MIT Press (2008) и журнал Computational Culture (2011). А также можно изучить вот эту любопытную подборку книг: https://mitpress.mit.edu/books/series/software-studies
А гуманитарные проекты, ставящие своей целью описать новое качество «социального» в цифровую эпоху (например, «масштабируемую социальность», scalable sociality), нередко чрезмерно «овеществляют» цифровую среду обитания и все ее элементы (мемы, например, или те же платформы). И потому могут быть обесценены критиками – например, за счет обвинения в позитивной оценке таких эффектов пользования интернетом, что указывают на все большую коммодификацию. Между тем, если общение в сети возможно за счет покупки сервиса как вещи, то мы все оказываемся в положении манипулируемых участников рыночных отношений, и эту ситуацию стоит изучать отдельно.

Впрочем, предметное измерение digital провоцирует развитие сопутствующих или противоречащих ему актуальных социальных эффектов. Да, несмотря на весь оптимизм гуру трансгуманизма, никаких фундаментальных изменений с людьми как биологическими существами за время пользования цифрой не произошло. Мы так и не превратились в posthumans, хотя некоторые признаки киборгизации налицо. Но и при этом прежние подходы к осуществлению социальных практик меняются – и именно за счет возникновения новых инструментов, помогающих решать знакомые задачи. Например, телемедицина – один из самых быстро растущих сегментов здравоохранения в мире, а разработки в области нейроинтерфейсов действительно используются для коррекции пограничных состояний и улучшения когнитивных функций человека. Значит, мы все-таки наблюдаем некие трансформации старых подходов к обеспечению благополучия человечества.

Эта ситуация позволяет нам сформулировать важный тезис: техническая реальность digital, существующая сегодня на фоне удешевления вычислительных технологий, действительно связана с производством специфической социальности – как минимум за счет объединения субъектов в пульсирующую сеть быстрых взаимодействий, что обеспечиваются работой конкретных алгоритмов и ПО. Рассматриваемые в оптике техноцентризма, эти перемены выглядят очередным эффектом развития средств связи. Скорость передачи сообщений увеличилась, это повлияло на представления об удобстве, утилитарной пользе, «правильном» и «недопустимом» в коммуникации. Но ведь могут быть и фундаментальные последствия дигитализации общения как элемента социальных взаимосвязей? Не наблюдаем ли мы цифровой «апгрейд» социальной этики и способов организации, понимания мира – и во многом потому, что программное обеспечение оказывается не просто совокупностью процедур и правил обработки информации, но и основой для обеспечения совместных действий людей?

Нормы цифрового взаимодействия и этика Wait Culture
В ряде случаев современный идеал коммуникации и, соответственно, социальных взаимодействий можно описать с помощью концептов Wait Culture. «Wait!» – конечно, метафора: здесь слышится и удивленно-раздраженный оклик, требующий внимания к происходящему, и настоятельная просьба о паузе, необходимой для оценки свершающегося на наших глазах. Wait Culture объединяет все эти смыслы в единую систему императивов. Следование им указывает на предпочтение определенного типа социальных реакций.

Одним из провозвестников Wait Culture можно считать Юргена Хабермаса. В центре его влиятельной социальной теории лежит (заметим, не такая уж новаторская) идея: язык, познание, понимание тесно связаны с процессами коммуникации и социального устройства. И хотя существование человека определяется разными типами рациональности, один из важнейших – когнитивная рациональность – зависит именно от коммуникативных практик, с помощью которых субъект приобретает знания в процессе практического освоения мира. Но общение может быть построено на разных основаниях и представлениях о «правильном», «корректном с точки зрения морали». При чем здесь именно wait-этика? Дело в том, что суть если не когнитивной, то коммуникативной рациональности по Хабермасу заключается в потенциальном наличии «объединяющей силы, ориентированной на взаимопонимание речи, которая гарантирует участвующим в разговоре интерсубъективно разделяемый жизненный мир и тем самым горизонт, внутри которого все они могут устанавливать отношения к одному и тому же объективному миру». А этой объединяющей силой или интенцией выступает способность к диалогу. Эта готовность к медленному, глубокому, внимательному к собеседнику слушанию и говорению обеспечивает общность передачи опыта между субъектами.
См. подробнее:
Ю. Хабермас: Wahrheit und Rechtfertigung: philosophische Aufsaetze. Frankfurt am Main, 1999. Или см. статью: Соболева М. К концепции философии языка Юргена Хабермаса // Логос. 2002. № 2. С. 97-119. URL: // http://www.ruthenia.ru/logos/number/2002_02/07.htm
По мнению Хабермаса, диалог как обстоятельная и кропотливая практика общения позволяет создать такое сообщество «свободных и равных индивидов, которые в политической коммуникации определяют формы своей совместной жизни». Именно акт общения и совершаемые в его пределах интеракции делают возможным достижение языкового и культурного консенсуса. Согласие же по всем важнейшим вопросам у способных взаимодействовать субъектов (и ищущих, заметим, взаимопонимания) – необходимая предпосылка объединения разных социальных групп и последующего создания правового порядка. В итоге диалог влияет на формирование способностей человека к высказыванию, а также на установление правил и норм поведения. Участвующий в диалоге будет слушать, пока другой будет говорить – при условии, что разговор выстроен не в виде обмена самодостаточными монологами, но как система взаимно внимательных самоограничений. Соответственно, согласно Хабермасу, идеальный жизненный мир человека – тот, в котором все конвенции достигнуты путем обмена допущениями, предпочтениями и точками зрения.

Даже несмотря на то, что философ создавал свою теорию до расцвета цифровых технологий, его отношение к диалогу как системе внимательного восприятия другого имплицитно легко в основу сетевого этикета. Хотя онлайн общение по определению не может быть медленным и, соответственно, очень сосредоточенным – мы все совершаем сотни почти хаотичных интеракций, если не с людьми в процессе непосредственного общения, то с машинами – оно вполне может быть организовано с установкой на выжидательную позицию беседующих. Ждать, пока другой ответит, давать возможность взять паузу в коммуникации – вот суть «порядочного» сетевого собеседника (ну, если он не исповедуют принципы троллинга, конечно). Почему? Все просто: в данном случае уважительное ожидание по отношению к другому – это такой компонент wait-культуры, чье существование оправдано желанием поддерживать ненасильственный характер онлайн взаимодействий и комфорт индивидуального или коллективного цифрового присутствия.

Проблема в том, что развитие онлайн-инструментов стало вызовом этой этике Wait Culture – потому что теперь от участников коммуникации требуется терпимость не только к человеку. Существуют техногенные помехи онлайн-коммуникации, и IP-телефония, мессенджеры с опцией передачи аудио- и видеосообщений, соцсети и блог-платформы ставят вопрос о влиянии именно технологий на качество общения и любых других взаимодействий. Например, как показало исследование, опубликованное в «International Journal of Human-Computer Studies» еще в 2014 году, задержка передачи сигнала в рамках видеочата в Skype даже на 1.2 секунды негативно сказывается на восприятии собеседника. Впоследствии пользователи осознают, что сложности общения (в виде наличия пауз или, напротив, синхронного говорения, которое выглядит как перебивание другого) продиктованы не злой волей визави, а техническими накладками. Однако следы первичного раздражения от беседы могут сохраняться. Что же говорить о ситуации, когда субъект одновременно «разговаривает» с помощью разных сервисов – соцсетей, мессенджеров, блогов, электронной почты? Само количество используемых приложений и средств связи может стать помехой для организации слаженной, гармоничной и упорядоченной системы со-общения с другими.
ПО, действующее в логике Interrupt Culture, превращает сетевое общение в прерывистый обмен быстрыми впечатлениями, одинаково (не)важными постами, фотографиями, видео
Получается, что современная коммуникативная культура, опосредованная digital, есть культура прерывания, результат превращения Wait Culture в Interrupt Culture. А место декларируемого уважения к другому занимает своего рода толерантность к технической, софт-реальности взаимодействий. Все эти «вещи» (девайсы и их ПО), обеспечивающие онлайн-интеракции, постоянно множатся, работают со сбоями и конструируют социальное пространство. И в нем нарушения и недостатки коммуникации – норма. Технические «микрополомки» – шумы, снижение скорости передачи сигнала – это препятствия, устанавливающие новое измерение общения. Соотнесение с этой нормой не требует специальных этических резонов. Это – та реальность, в которой мы живем. И в этой реальности происходит переосмысление ценности опыта и операций, позволяющих получать и распространять представления о мире.

С одной стороны, все большее значение приобретают онлайн-хранилища «культурного наследия человечества». В этих концентрированных пространствах по-прежнему возможным оказывается продолжительное, медленное и по сути бесконечное и почти «бесперебойное» знакомство с важными, последовательно представленными достижениями прошлого и настоящего. С другой стороны, в повседневной онлайн-жизни мы чаще ценим «моментальный» и множественный опыт. Легко передаваемый, необязательно нуждающийся в длительном хранении или структуризации, не архиважный с точки зрения истории культуры (а потому с легкостью теряемый и забываемый), он полезен для понимания близких «других». Так что хотя доступ к фундаментальным артефактам памяти нужен, для быстрого решения текущих задач и вопросов необходимы и, скажем, мессенджеры. А их бум мы наблюдаем уже несколько лет.

На первый взгляд, дигитализация лишь незначительно изменила социальный мир человека. Например, за счет геотегов, хештегов и иных меток мы все еще можем как-то размечать контент, а, значит, структурировать последовательность и границы событий, которые с его помощью представляем. И нам все еще важно иметь доступ к энциклопедически сохраняемому прежнему культурному опыту. Однако ПО, действующее в логике Interrupt Culture, превращает сетевое общение в прерывистый обмен быстрыми впечатлениями, одинаково (не)важными постами, фотографиями, видео. Их неоднородность, пестрота – эффект появления инструментов, переопределяющих пространства социального взаимодействия и «временность» присутствия людей в этом пространстве. Новое «вот-бытие» («Dasein» в терминологии Мартина Хайдеггера) определяется этой цифровой разметкой не в логике культурного архива, благодаря которому можно критически смотреть на настоящее, современность и нас самих, ей принадлежащих. Оно функционирует в контексте мгновенности, описанном Эвереттом Деннисом, основателем «Media Studies Journal», как «time shifting, shape shifting».
Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность: Москов. лекции и интервью. М.: KAMI: Изд. центр «Akademia», 1995. С. 194.
См. подробнее:
Pavlik J. V. Media in the digital age. Columbia University Press, 2008.
Феномен Snapchat: моментальная жизнь вместо культурного архива
Дискуссии о «времени» как понятии, способах его концептуализации – весьма неблагодарное дело. А уж «социальное время», темпоральность существования человека и вовсе ускользает от философов, психологов, заставляя их мучиться вопросом, а может ли прошлое (а вместе с ним настоящее и будущее) рассматриваться как нечто целостное или должно быть разлагаемо на фрагменты? И, соответственно, в чем больше смысла: видеть во «времени», «истории», «памяти» некие абстракции или конкретные события, явления, важные для конкретных «нас»? Этот спор бесконечен, но он постулирует важный принцип: в любом случае, человек – существо историческое. Значит, единственной по-настоящему возможной формой его присутствия остается память, зафиксированная в различных культурных артефактах (собственно, и составляющих персональные, а потом и коллективные значимые архивы).

Память в каком-то смысле даже «сильнее» истории. Как писал Поль Рикер, «история может расширить, дополнить, скорректировать, даже опровергнуть свидетельство памяти относительно прошлого, но она не в состоянии упразднить память. Почему? Потому что, как нам кажется, память остается хранительницей высшей конститутивной диалектики прошлости прошлого […]. То, что некое событие действительно произошло, — это предмет […] веры, на которой основывается узнавание образов прошлого и словесное свидетельство». И, продолжает он развивать свою мысль, «в таком случае предполагаемый смысл истории зависит не от историков, а от гражданина, который дает продолжение событиям прошлого». Конечно, историки обладают некой привилегией – могут «распространять коллективную память за пределы любого реального воспоминания, […] подправлять ее, критиковать, даже изобличать во лжи память определенного сообщества». Но они ничего не могут сделать с тем, что память обеспечивает людей самыми разными «символами веры» – представлениями о социальном устройстве, разделяемыми и соревнующимися между собой конвенциями о «нормальном», «желаемом» и т.д.

Очевидно, что цифровая interrupt-логика общения, сущностные для нее подходы к трансляции смыслов и наблюдений влияют на формирование памяти как хранилища важных культурных сюжетов, из которых и состоит «мир». ПО закрепляет форматы, расставляющие новые координаты человеческого существования – в том числе, за счет постоянных игр с каталогизацией и архивацией воспоминаний.
Snapchat способствовал формированию определенной пользовательской культуры взаимодействия с контентом
Возьмем весьма частный, но прецедентный пример из современной софт-культуры – мессенджер Snapchat. Из заявки на IPO стало известно, что на конец 2016 года у Snapchat было 158 миллионов ежедневно активных пользователей, и этот показатель, по оценкам Bloomberg выше, чем, например, у Твиттера. При этом если в середине 2010-х аудиторией ПО оказывались преимущественно представители молодежи (лишь 7% пользователей были старше 24 лет), то уже в середине прошлого года 38% пользователей составляли люди в возрасте 24-34 лет, а еще 14% – потребители от 35 лет и старше. Все эти количественные показатели, свидетельствующие об успехе приложения на рынке, превратили Snapchat в модную тему для обсуждения в самых разных кругах. Ученые стали писать стать про этот сервис и его влияние на эмоциональное благополучие пользователей, а также на развитие нормы «ephemeral communication» (быстрой/скоротечной коммуникации) в сети. СМИ обратили повышенное внимание на ПО компании «Snap» – и не только изучили мнения финансовых аналитиков о капитализации корпорации и будущем приложения, но и разработали рекомендации для журналистов по использованию софта, а также запустили свои новостные шоу в этом приложении. Российские медиа, обычно пишущие о «стиле, красоте и развлечения», воздали хвалу мессенджеру как новому инструменту борьбы против эскапизма и за юмористичное, свободное от невротизма отношение к себе и другим. А маркетологи начали публиковать правила эффективного взаимодействия с потребителями, привыкшими к быстрому обмену моментальным контентом. При этом все комментаторы описывали Snapchat как инструмент со следующими характеристиками:

  • это мессенджер (который может на первый взгляд казаться социальной сетью или хостингом);
  • с ключевой функцией быстрого – в пределах установленного автором снапа интервала в 1-10 секунд – самоуничтожения полученных сообщений (в текстовом, фото- и видеоформатах; причем продолжительность видео-снапа не может превышать 10 секунд), правда, не исключающей возможность сохранения снапов через снимок экрана;
  • вещание может происходит как для одного, так и для многих подписчиков;
  • здесь отсутствуют лайки и комментарии, зато есть огромное количество линз, стикеров, смайликов и фильтров, с помощью которых обрабатывается контент;
  • а весь функционал может быть описан тремя словами: камера, чат (с функцией (видео) звонка) и «истории».

Кажется, мы просто наблюдаем очередной ажиотаж вокруг частного явления софт-культуры, наличие которого важно для всех, кто зарабатывает на или в интернете. Однако этот мессенджер значит для цифровой среды и ее обитателей гораздо больше.
Во-первых, он способствовал формированию определенной пользовательской культуры взаимодействия с контентом. Она базируется не на знакомой эстетике социальных сетей и блог-платформ, а на ценности исключительно мобильной передачи любого, не связанного с представлением о «прекрасном» или «безобразном», опыта. И речь идет не только о продвижении фильтров как часто применяемого дополнения к любому снапу. Конечно, их использование можно рассматривать как симптом профанирования обработки фотографии, но в эпоху Instagram к этому, кажется, привыкли даже профессионалы. Интереснее задаться вопросом, что происходит, когда обычная для соцсетей установка на публикацию удобных для считывания на компьютерах горизонтальных фото сменяется в Snapchat требованием вертикальных снимков. Они прекрасно смотрятся на мобильных устройствах, но совершенно не годятся для тех, кто пользует преимущественно десктопы. Значит, Snapchat вольно или невольно продвигает идею носимого интернета и гегемонию мобильных устройств, с помощью которых предлагается смотреть на мир и репрезентировать каждое мгновение. Mobile first: владельцев смартфонов становится очевидно больше. И если раньше компании «воевали» с потребителями, фактически устанавливая ограничения на вертикальную съемку, или постепенно шли на компромисс, превращая вертикальные фото в горизонтальные (как это сделал Instagram, например), то теперь именно вертикальный, портретный взгляд на мир становится нормой. Тот, у кого есть смартфон –идеальный свидетель, именно через призму его экзистенции предлагается видеть социальное пространство.

При этом такой свидетель благодаря Snapchat фактически лишен ответственности за свое суждение. Дело в том, что софт ввел и популяризировал идею моментального контента. Вместо вполне привычной для соцсетей документации пользовательских впечатлений, сознательно создаваемых как социально одобряемый рассказ о «лучшем» в каждом из нас, софт предлагает подглядывать за мгновениями чужой жизни. Эти секунды невозможно архивировать, они никогда не станут частью каталогизированного биографического нарратива, и почти не оставляют значимых следов. Это просто моменты, прожитые определенным образом. Они настолько темпорально не-существенны и коротки, что с трудом поддаются рефлексии и даже не могут рассматриваться в логике «забыть или запомнить». Эти моменты складываются в новое измерение Interrupt Culture и выступают осколками «бытия-сейчас», прерывающими нормативное течение жизни. Заметим, не только в ее оффлайн версии (как это происходит с устройствами или софтом, чьи технические сбои по-разному вторгаются в «реальность»), но и онлайн. Вы почти не имеете возможности пересмотреть однажды увиденный свой или чужой снап – и привыкаете к «сбивчивому», калейдоскопному видению, которое, впрочем, не нагружено какими-то смыслами. В такой ситуации в общем, несмотря на наличие чата, исчезает и диалог – достаточно сказать, что высшей формой признания ценности чужого опыта становится скриншот экрана с соответствующим снапом. «Я увидел, и даже захотел сохранить увиденное» – эта логика противоположна императиву «Wait! Я хочу обсудить то, о чем ты говоришь».
«Жизнь ярче, когда живешь моментом!», — говорит рекламный слоган Snapchat, разрушая старые представления о времени, памяти и их значении для человека и сообществ
Квинтэссенцией этого предпочтения мгновений нарративу становится, как ни странно, сервис «stories» (сторис или рассказы). Несмотря на то, что эта функция позволяет хранить в течение 24 часов все сделанные пользователем фото и видео (и, таким образом, выстраивает более или менее последовательное, хотя и краткосрочное повествование о социальном мире конкретного автора), ее же важнейшим элементом становится обязательное удаление всего контента по истечении суток. Этот сервис настолько популярен, что стал предметом «me too» стратегии заимствования компании Facebook. В результате мы можем создавать истории в Инстаграме, Фейсбуке и соответствующем мессенджере. Но их распространение лишь еще раз утверждает важность установки «живи моментом». Это то самое новое «вот-бытие», приходящее на смену культурному архиву.

«Жизнь ярче, когда живешь моментом!», — говорит рекламный слоган Snapchat, разрушая старые представления о времени, памяти и их значении для человека и сообществ. Да, сменяемость моментов позволяет фиксировать быстротечность, множественность и высокую скорость современного существования, и во многом именно поэтому Snapchat – один из фронтиров современной цифры. И, да, в какой-то степени это новый фронтир свободы – снапа достойно любое событие, даже не «отретушированное» под ожидания других. Никто не определяет важность переживаний, принявших форму контента – пользователь кажется свободным от жестких, иногда насильственных рамок культуры, требующей соблюдения определенных границ. Но ведь реализация свободы нуждается в ответственности и паузах, обеспечивающих рефлексию. Когда все поставлено на поток, когда мы оказываемся перед лицом мгновенно снятых, отправленных и уничтоженных впечатлений, переживаний и эмоций, в нашем распоряжении остается только один опыт – ощущение незначительности пережитого. И Snapchat не убивает культурный архив. Но заставляет задуматься, почему наличие или отсутствие культурного ахива становится просто результатом освоения новой технологии, а не достойным обсуждения экзистенциальным вызовом.