Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Оксана Мороз

Современность.
Визуальность?
Цифра!

Изучение цифровых или оцифрованных артефактов, практик их создания и вообще особенностей «the digital» требует от социогуманитарного знания радикального обновления. Почему? Ведь кажется, что в гуманитаристике выработаны исследовательские подходы, позволяющие анализировать самый разный антропологический, социальный, культурный опыт? Ответ одновременно прост и сложен: «цифра» – среда логических объектов, моделирующая другие системы на основании математических закономерностей. А, значит, мы имеем дело с новой «сингулярностью». Изучать ее можно, только заново обозначив содержание, ответственность таких познавательных пространств как социогуманитарное и естественнонаучное знание.
1.

Современность и противоречия

Начнем разговор с определения современности как контекста, в котором эта среда развивается.
В чем заключается отличие «сегодня», существование в котором во многом зависит от качества пользования девайсами и возможностями ПО, от «современности», изучением которой занимались еще первые критики массового общества (например, Г. Зиммель, Х. Ортеги-и-Гассет, В. Беньямин, З. Кракауэр, представители Франкфуртской школы)?


Некоторые философы сочли бы такую постановку вопроса порочной. «Современность» есть нечто, происходящее с нами и завершающееся с нашей же жизнью. Потому ее невозможно описать через какие-то конечные категории. Она вненаходима: мы не можем ее четко символически локализовать («назвать») и не смеем надеяться, что выступаем в полном смысле слова ее носителями и свидетелями. Если современность – плато (желаний, событий, сетей), то как ее описать? И как можно быть уверенным, что мои переживания – неизбежно ограниченные – репрезентативны для любого живущего? При этом современность проявляет себя в качестве повсеместно присутствующих, узнаваемых атрибутов. Внимательное наблюдение за этим парадоксом привело к появлению научных концепций, отличающихся известной гибкостью.
См. следующие работы названных теоретиков:
См. следующие работы названных теоретиков: Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. Философские фрагменты // СПб.: Медиум-Ювента, 1997; Беньямин В. Учение о подобии //Медиаэстетические произведения. М.: РГГУ, 2012; Кракауэр З. Орнамент масс. М.: Ад Маргинем, 2014; Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: АСТ, 2008; Simmel G. The Metropolis of Modern Life // Simmel: On individuality and social forms / Levine D. (ed). Chicago University Press, 1971.
Смирнов И.П. Превращения смысла. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 41-42.
Современность складывается из противоречивых практик: отсутствии привязанности кого-/чего-либо к определенному месту, безличности постоянного публичного общения и требования приватности коммуникации, наличия множества экспертных мнений и преобладания частных инициатив при вовлеченности людей в общественные процессы.
Так, Зигмунт Бауман предлагал говорить о текучей, другой современности, чьи хронологические границы очертить довольно сложно. А вот феноменология новой modernity легко обнаруживается в следующих эффектах экономического и технологического прогресса: индивидуализации человеческой жизни, освобождении людей от больших иллюзий и обязательств (от больших нарративов), принадлежности всех и каждого к вечно спешащему, изменчивому обществу.

Близкий Бауману коллега, Энтони Гидденс, видел в современности «неудержимую машину невероятной силы», направление и темп движения которой люди, полностью от нее зависимые, не в состоянии даже ощутить в полной мере. При этом принципиальные векторы развития общества очевидны: это логика капитализма, индустриального строительства и совершенствующихся систем дисциплинирования. В этой перспективе современность складывается из противоречивых практик: отсутствии привязанности кого-/чего-либо к определенному месту, безличности постоянного публичного общения и требования приватности коммуникации, наличия множества экспертных мнений и преобладания частных инициатив при вовлеченности людей в общественные процессы. Включенность современных людей в глобальные взаимодействия, развитие городской культуры, появление новых и непривычных форм занятости (например, прекарного труда) и методик управления – вот что для Гидденса оказалось свидетельством собственной правоты.

В поисках такого элемента повседневности, который определяет современный социум, оба автора раз за разом возвращались к логике технологического прогресса. Однако если «современность» в их трудах обнаруживает свое сложное содержание, то «техника» и «технология» видятся как будто интуитивно понятными словами. Увы, но в этих концепциях нет места обсуждению технологических трансформаций, провоцирующих социальные изменения, или изучению специфики именно цифровой среды, влияющей на любые индустрии и сообщества.

Сущностные для понимания современности вопросы так и остаются без ответа. «Цифра» просто принадлежит современности, являя собой одно из ее измерений? Или определяет жизнь современного человека? Каково существо цифровых технологий – они, по аналогии с медиа, выполняют роль внешних расширений человеческих возможностей или создают новый опыт нас как существ, живущих в формате «being digital»? О чем говорят эксперты, рассуждая о «the digital» – о переменах в сфере техники, новинках в индустрии СМИ и СМК или инновациях в социальных системах?
Несколько в другой оптике, критикуя современность как торжество неолиберальных практик становления человека и общества, о проблеме индивидуализации человеческого писал социолог Кристиан Лаваль, см.: Лаваль К. Человек экономический. Эссе о происхождении неолиберализма. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
Исчезновение метанарративов как признак перехода к другой современности (постсовременности) выступает частью известной концепции постмодерна Ж.Ф. Лиотара. См. подробнее: Лиотар Ж.Ф. Состояние постмодерна. СПб.: Алетейя, 2013.
Гидденс Э. Последствия современности. М.: Издательская и консалтинговая группа «Праксис», 2011. С. 280.
Подробнее об этом феномене см.: Стэндинг Г. Прекариат. Новый опасный класс. М.: Ад Маргинем, 2014; Butler J. Precarious life: The powers of mourning and violence. London: Verso, 2006.
Важно отметить, что такой подход характерен для тех исследований, которые не работают с проблематикой истории техники и технологии непосредственно. Ср. взгляды на эту проблематику у следующих авторов: Kittler F. Gramophone, Film, Typewriter. Stanford University Press, 1999; Luhmann N. Art as a social system. Stanford University Press, 2000.
Подобную позицию высказал классик медиаисследований Маршал Маклюэн. См.: Маршалл М. Понимание медиа: внешние расширения человека // М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле, 2003.
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
Все эти вопросы можно было бы назвать второстепенными для культурсоциологических концепций. В конце концов, есть специалисты в области компьютерных наук, которые отвечают за изучение IT-сферы. Почему бы не делегировать им обязательства по работе с цифровой средой как феноменом, оставив себе, по привычке, исследование частностей? Или, например, не свести «цифру» к понятию «цифровой культуры» как вместилища медийных продуктов, в котором в новых формах повторяются старые конвенции? Конечно, можно воспроизводить политику цеховой сегрегации и привычного ограничения предметных областей. Правда, это грозит бесконечными техноцентристскими спорами, которые не способствуют пониманию процессов дигитализации.

Что можно считать точкой отсчета цифровых технологий: аналитическую машину Бэббиджа или абстрактную машину Тьюринга? Чем измерить современность «цифры»: степенью знакомства пользователей с GUI или уменьшением т.н. «цифрового разрыва»? Наконец, можно ли вообще говорить о разделенном опыте существования в цифровом и вне-цифровом пространстве? Наш современник постоянно взаимодействует с контентом, данными, медиаформатами и софтом для выполнения самых разных действий. Мы заказываем еду, простраиваем маршруты передвижений по городу, знакомимся и общаемся, смотрим любимые сериалы и учимся с помощью цифровых технологий. Люди, кажется, перестали жить «онлайн» и «офлайн». Но существует ли верифицируемое знание о том, как устроена новая, контаминационная по своему характеру, среда обитания? В которой, кстати, мы не одни – вспомним про интернет вещей. И возможно ли качественно существовать в системе, основанной на разных типах взаимодействия (человеко-машинной, межмашинной) без понимания ее сути?

Эти вопросы требуют не только критического мышления, способного изучать сложные феномены. Современная гуманитаристика, ответственная за анализ энвайроментальных проблем в их социальном измерении, нуждается в знакомстве с новыми способами концептуализации «цифры».
О феномене «цифрового разрыва» см.: Norris P. Digital divide: Civic engagement, information poverty, and the Internet worldwide. Cambridge University Press, 2001. Далеко не все исследователи признают адекватность этого концепта, предлагая взамен использовать словосочетание «digital inequality» («цифровое неравенство», выражающееся, прежде всего, в различиях качества пользования технологиями). Подробнее см.: DiMaggio P. et al. From the «digital divide» to «digital inequality»: Studying Internet use as penetration increases // Princeton: Center for Arts and Cultural Policy Studies, Woodrow Wilson School, Princeton University. 2001. Т. 4. №. 1. С. 4-2.
Умение мыслить за пределами привычных рамок («think outside the box») для разных дисциплин может выглядеть не одинаково.
2.

Гуманитаристика и цифра

Возможно ли мыслить цифру классическими способами?
Немецкий историк культуры Ханс Ульрих Гумбрехт недавно в своем интервью предложил обсудить, в чем сегодня заключается ценность гуманитарных наук. Почему гуманитарии вообще сейчас нужны обществу – во многом сосредоточенном на решении задач, для которых методология социальных наук кажется ненужной? Ответ Гумбрехта классичен. Функция социальных институтов состоит в упрощении окружающей действительности до набора стереотипов. Гуманитарии же, настаивающие на уважении к разным стратегиям конструирования картин мира, «хороши в усложении».

Умение мыслить за пределами привычных рамок («think outside the box») для разных дисциплин может выглядеть не одинаково. Но в любом случае ключевым элементом такого рискованного мышления выступает способность критически и по-другому определять артефакты и практики, составляющие суть социального мира, но при этом не всегда четко различимые в повседневных людских переживаниях. Эта концепция вполне согласуется с принципами исследовательских подходов, что разрушают однажды принятые аналитические конвенции (т.н. «canon-busters»). Зададимся вопросом: не рискованного ли мышления и не стремления ли выйти за пределы уже разработанных методологий требует от гуманитария «цифра»? Пожалуй, так. Тогда какие же существуют традиции гуманитарного или хотя бы социально-ответственного изучения «the digital»?

Здесь уместно вспомнить высказывания Николаса Негропонте, американского информатика, написавшего в 1995 году книгу «Being Digital». В ней основатель Media Lab в MIT выяснял, какими особенностями обладают технологические инновации и в чем заключается будущее их пользования. Он приходит к следующему выводу: цифровое пространство состоит из битов, двоичных чисел, существование которых организовано в разные форматы/формы и имеет определяющее значение для любых электронных устройств. Значит, понять «цифру» в полном смысле слова можно, только приняв ее числовые основания.

Абрамов Р.Н., Кожанов А.А. Концептуализация феномена Popular Science: модели взаимодействия науки, общества и медиа // Социология науки и технологий. 2015. Т. 6. № 2. С. 45-59; См., например, новости из Японии: Соломонова И. Япония отменила гуманитарные науки. Почему это важно? // Slon. 21 сентября 2015
Даже такие политики, регламентирующие жизнь общества в уважении к Другому как политкорректность, основаны на закреплении клише, в данном случае, толерантного отношения к меньшинствам. Однако новые группы миноритариев возникают постоянно, так что политика политкорректности будет вечно сталкиваться со своей недостаточностью. И в ситуации возникновения новых социальных вызовов люди будут пользоваться стереотипами как инструментом для идентификации всего нового.
Про роль стереотипов в конструировании социальных объектов см. Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Медиум, 1995.
Про принципы canon-busters можно почитать в трудах, отсылающих к разным дисциплинам в разные периоды их современного существования. См., например: Gorak J. The making of the modern canon: genesis and crisis of a literary idea. A&C Black, 1991; Jackson S. Professing performance: Theatre in the academy from philology to performativity. Cambridge University Press, 2004.
Negroponte N. Being digital. New York: Vintage. 1996.
Уже в 2010-е годы его рассуждения продолжил известный представитель Software Studies – Льва Мановича. В введении к книге «Software takes command» Манович задавался вопросом: а какие есть способы гуманитарных наблюдений за цифровой средой? Ему удалось собрать набор последовательно возникавших критических подходов, которые строились на «обсуждении понятий "открытый доступ", "кибер", "цифровой", "Интернет", "сети", "новые медиа" или "социальные медиа"», и полноценных теорий ("информационного общества", "общества знания", "сетевого общества"), когда-то бывших адекватными попытками описания изменяющегося опыта человечества. Намеченная им множественность методологий, применявшихся для исследования новой коммуникационной среды, сначала обнадеживает. Казалось бы, вот прямое свидетельство: специалисты-гуманитарии действительно постоянно пытаются нащупать проблематику «the digital»!

Вот теоретик медиа и специалист в области современной журналистики Генри Дженкинс обращает внимание на онлайн коммуникацию как процесс наращивания культуры соучастия (или партиципации, participatory culture). Современные пользователи, по его словам, не только потребляют информацию, но и в ходе сетевых интеракций постоянно порождают новые смыслы. Вот социолог Барри Веллман изучает, каким образом мы сегодня применяем интернет и другие технологии для взаимодействия, обмена информацией, создания сообществ. Его занимает, что прежний социальный мир, основанный на сосуществовании относительно гомогенных и близких территориально коммьюнити, исчезает. А его место занимает реальность принципиально удаленных друг от друга глокальных сетей как совокупностей людей, общающихся нечасто, быстро, но со многими. Его коллега Ян ван Дейк вообще описывает сети как «нервную систему общества». При этом он обнаруживает законы, по которым существует сеть как Web – например, такой: все оффлайн явления могут быть обнаружены – и, нередко, в более интенсивных формах – в онлайн реальности.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении эти концепции оказываются упражнением в производстве метафорического языка для описания явлений, суть которых нередко ускользает от взгляда исследователя. Для Дженкинса «цифра» – среда обитания, зависимая от прогресса в сфере СМК. И хотя социальные последствия использования «цифры» описаны им подробно, глубинное понимание их сути (например, специфики численных методов, используемых для обработки цифрового сигнала) фактически отсутствует. Веллман, рассуждающий о новом характере базовых социальных взаимодействий, как будто в большей мере обращает внимание на важность алгоритмов, их определяющих. Но и для него «цифра» – лишь новый, иногда не слишком привычный по своим эффектам, инструмент для реализации старых социальных привычек. Ван Дейк же в упомянутой книге вообще отводит разговору о технологических трендах менее 10% повествования. Основное место он оставляет для констатаций следующего рода: «сетевое общество основано на ряде технологических принципов; с ними стоит быть знакомым в целях изучения воздействий, которые медийные сети могут оказывать на социум».

Получается, гуманитаристика все-таки отказывается помыслить «цифру» за пределами знакомой метафорики? Численная природа этой среды – это тот вызов, при столкновении с которым даже видные теоретики вынуждены повторять раз за разом однажды закрепленные формулы?
Среди наиболее известных концепций, оперирующих этими понятиями, можно перечислить наработки М. Маклюэна, Э. Тоффлера, Д. Белла, Ж. Бодрийяра, М. Кастельса, Р. Ньюмана, Я. Ван Дейка, Б. Веллмана, П. Друкера, Р. Китчина и других.
Jenkins H. et al. Confronting the challenges of participatory culture: Media education for the 21st century. Cambridge: MIT Press, 2009.
См. подробнее: Rainie H., Wellman B. Networked: The new social operating system. Cambridge: MIT Press, 2012.
Glocalized networks – такие формы взаимодействия, для которых важно совмещение глобального и локальных контекстов.
М. Грановеттер еще в 1970-х гг. описал ценность такого общения, построенного на силе «слабых связей». Подробнее см.: Granovetter M. S. The strength of weak ties // American journal of sociology. 1973. С. 1360-1380.
van Dijk J. The Network Society. London: Sage Publications Ltd, 2012
3.

Близорукость

Парадоксальное послание для гуманитариев в духе «double bind»
Действительно, представленные примеры говорят о довольно смутных представлениях гуманитариев о специфике функционирования цифровой среды и даже ее социокультурных эффектах. Манович был прав: обычный для социальных и гуманитарных наук подход сводится к рассмотрению последствий, но не логик «цифровой культуры». Вместо того, чтобы обратить внимание на взаимодействие и взаимовлияние «цифры» и социальных структур, аналитики предпочитают иметь дело с очевидно заметными феноменами.

Впрочем, эта близорукость преодолевается, если гуманитарии совершают отказ от привычек к определенному типу работы с явлениями культуры. Например, гуманитаристика может совершить поворот к «цифре», решившись порвать с ортодоксальной верой в силу аналитического метода, который называется «медленное чтение» (close reading). Ведь этот метод, кажется, не слишком подходит для того, кто, в полном соответствии с нормами рискованного мышления, решит проанализировать буквально все современные артефакты культуры – цифровые и оцифрованные. Вне зависимости от их качества или принадлежности к определенному профессиональному полю или жанру/формату.

Литературовед Франко Моретти чуть более 10 лет назад предположил, что нужно изобрести иную методику обращения с культурными нарративами и вербальными данными, которая будет отличаться большей инклюзивностью. Он предложил применять метод «дальнего чтения» (distant reading), который подходит для изучения большого массива текстов и основан на компьютерном анализе литературных источников как совокупности «сырых», т.е. необработанных данных, еще только требующих рассмотрения.

Суть его метода заключается в отказе от чтения текстов в пользу визуализации их особенностей. Моретти настаивал: мы знаем, как читать тексты, давайте научимся их видеть. Например, воспользуемся возможностями теории графов для фиксации жанровых изменений литературных текстов, техниками меппинга – для иллюстрации географических аспектов создания текстов, создадим древовидные диаграммы для классификации разных типов текстов. Наконец, вообще обратим внимание на аналитику больших данных как ресурс для поиска абстрактных взаимодействий, характеризующих сразу многие тексты.
Boyles N. Closing in on Close Reading // Educational Leadership. 2014. № 4 (70). С. 36–41.
Moretti F. Graphs, maps, trees: abstract models for a literary history. London: Verso, 2005.
Moretti F. Distant reading. London: Verso, 2013.
Для качественной работы с культурными жанрами, чьи элементы получили распространение в цифровой среде, в любом случае требуется совмещение разных, классических и вполне новаторских, методик.
При этом Моретти далек от делегирования машинам всего процесса исследования. Самоцелью эксперта при использовании количественных исследований и их атрибутов (графикам и схемам) по-прежнему останется изучение данных, ведущее к обнаружению смыслов. Новизна подхода заключается в создании такой разметки литературного поля, которая осуществляется не посредством выделения его экстремум, но благодаря вычленению любых случайностей и неупорядоченностей как фрагментов единой мозаики. Получается, что для качественной работы с культурными жанрами, чьи элементы получили распространение в цифровой среде, в любом случае требуется совмещение разных, классических и вполне новаторских, методик. Более того, интерпретативные и аналитические навыки гуманитариев становятся еще более важным компонентом исследований: позволяя изучать большие объемы данных, дальнее чтение открывает возможность для построения более верифицируемых теорий и выдвижения более смелых гипотез.

Метод Моретти признается тенденциозным, но, тем не менее, важнейшим элементом такой проблемной области как цифровая гуманитаристика («digital humanities», далее DH). Почему? Ведь кажется, что дальнее чтение предлагает лишь трансформацию литературоведения в контексте существования онлайн текстов, но не изменение методик работе с цифровой средой? Однако дальнее чтение как метод исследования культурных артефактов ставит перед гуманитариями вопросы, необходимые для обсуждения в каждой дисциплине, имеющей дело с технологическим контекстом современности. Как нужно настроить взаимодействие человека и машины, софта и общества, чтобы создать новое видение аспектов культуры? Можно ли проводить гуманитарные изыскания с использованием больших массивов данных так, чтобы избежать изучения информации, которая изолированно описывает пользовательскую активность в популярных сетевых сервисах или профессиональное производство культуры?

Концепция Моретти – парадоксальное послание для гуманитариев в духе «double bind». Он советует пользоваться цифровыми видимостями текстов культуры и считать их, калькулировать, а не читать, а затем создавать визуальные режимы репрезентации их «нутра». И при этом настаивает: все эти объекты составлены с помощью кода, «перевод» которого может в полной мере осуществить только машина. Так что, в полном соответствии с концепциями Негропонте и Мановича, возникает следующая картина исследовательских практик, адекватных работе с «цифрой» и ее социальными эффектами. Эксперту для начала надо научиться считывать ее числовую реальность, понимать, как она упакована в используемые форматы. Затем стоит задать рискованный вопрос «а на что я действительно смотрю, когда вижу нечто в цифровом измерении?». В попытках ответить на этот вопрос неизбежно возникнет сомнение: «цифра» — это среда или сплошная (не)видимость, скрывающая в своих интерфейсах, слоях, функциях способы конструирования смыслов? И в этот момент настает пора проанализировать, как работает машинная визуализация, благодаря которой человек может взаимодействовать с информацией и технологиями.
Пользуясь словарем Льва Мановича, можно сказать, что тексты культуры рассматриваются в концепции Моретти в парадигме «широких данных», которые анализируются при помощи потенциально бесконечного набора переменных и величин. Манович утверждает, что подобный алгоритм изучения продуктов культуры напоминает метод «остранения», т.е. вполне знаком гуманитариям.

Подробнее см.: Манович Л. Наука о культуре? Социальный компьютинг, цифровые гуманитарные науки и культурная аналитика // Научное бюро цифровых гуманитарных исследований CultLook. 2016.
4.

«The digital»

У человечества никогда не будет инструментов для изучения «всего».
Цифровая гуманитаристика породила достаточно примеров удачных исследований. DH пережила этапы поглощения прежних исследовательских методов, их трансформацию под возникающие задачи изучения не частных культурных объектов, но культурных данных. Сегодня цифровые гуманитарии уже не просто «фасилитаторы» других методологий, но специалисты, которых нередко называют чуть ли не единственными носителями таких умений, что подтверждают витальность гуманитаристики в информационную эпоху.

Впрочем, для многих остается не слишком прозрачной сама механика работы исследователя с «цифрой». Должен ли эксперт обладать, скажем, продвинутыми навыками программирования, позволяющими внедряться в «естество» этой среды? Отвечая утвердительно, мы способствуем усложнению программ подготовки современных исследователей и/или последующему профанированию основ обучения гуманитаристике и дисциплинам из пространства Computer Science. Отрицая необходимость овладения гуманитариев некоторыми техническими умениями, мы воспроизводим зависимость ученых от инструментов машинного анализа.

Этот парадокс заставляет экспертов изобретать менее радикальные по отношению к техническому опыту гуманитария исследовательские позиции. В частности, в среде антропологов, историков науки и специалистов в области культурных исследований ведутся споры о том, как можно анализировать цифровое пространство, социальные эффекты его бытования, но без апелляции к опыту DH.

Так, социолог и антрополог Орит Халперн предлагает говорить о взаимозависимости современного опыта восприятия внешнего мира и разработанных способов визуализации информации о нем. Обращая внимание на те изменения, что произошли в практиках видения под влиянием кибернетики, web-дизайна, когнитивных исследований, Халперн настаивает: сегодня человек основывает свои визуальные наблюдения не только на информации, которую транслируют его органы зрения. Смотря на окружающую действительность, мы сверяемся с показаниями электронных устройств (например, часов, которые показывают на только время, но и высоту нашего местоположения над уровнем моря) и данными приложений (скажем, виджета для информирования о погоде, который расскажет о реальной температуре, ориентируясь на данные о вашей геолокации, и добавит сведения о том, какова температура «по ощущениям»). Сопоставляя то, что «видит» машина, с тем, что замечает человек, люди обнаруживают новые, как будто скрытые от непосредственного восприятия, слои информации. Те знакомые объекты или явления, что раньше определялись через возможности нашего тела, предстают как феномены, таящие в себе множество значений и способов дешифровки.
Liu A. The State of the Digital Humanities: A Report and a Critique // Arts and Humanities in Higher Education. 2011. № 2.1-2. С. 8-41.
Liu A. The State of the Digital Humanities: A Report and a Critique // Arts and Humanities in Higher Education. 2011. № 2.1-2. С. 8-41.
Halpern O. Beautiful data: A history of vision and reason since 1945. Durham: Duke University Press, 2015.
Drucker J. Graphesis. Cambridge: Harvard University Press, 2014.
Халперн уточняет позицию Маклюэна: не медиа как данные выступают внешним расширением человека, но «цифра» - как среда обращения информации и программирования человеческих практик. Дракер вслед за социологами утверждает, что «цифра» не приводит к радиальным трансформациям человеческих практик, а лишь создает новые варианты их визуального представления.
Благодаря этой коллизии в общении человека и машины пользователи сегодня имеют в своем распоряжении графический пользовательский интерфейс. Для облегчения пользовательского опыта в компьютерных науках ведет разработка пользовательского аудио-интерфейса (VUI или voice user interface, пример – Siri от компании Apple), перцептивного пользовательского интерфейса (PUI или perceptual user interface, основан на интеграции визуального и аудиального восприятия жестов и звуков как пользовательских команд). В нейробиологии ведутся работы над интерфейсом мозг-человек (BCI или brain-computer interface), значительно упрощающим коммуникацию с устройствами тем, кто имеет определенные физические особенности. Прототипы подобных интерфейсов активно применяются сегодня, например, при восстановительной терапии пациентов, перенесших инсульты.
Другая исследовательница, специалист в области культурных исследований Джоанна Дракер, говорит о взаимосвязи инструментов визуализации и процессов производства знания. Раз представленное с помощью визуальных инструментов, знание опирается на полученную опытным путем, контекстуальную по своей сути информацию. Значит, как элемент когнитивных процессов, оно зависит от сенсорного восприятия не в меньшей степени, чем любая другая деятельность человека. Таким образом, сама передача культурных ценностей в любую эпоху построена на конвертации информации во что-то визуально воспринимаемое. В какой-то момент человечество привыкает к использованию определенных визуальных форм: когда-то привычным стало обращение с картами, теперь люди взаимодействуют с графами, таблицами, календарями. Однако проблемой, у которого нет решения, всегда остается отсутствие привычки к пониманию того, как данные организованы.

Несмотря на множество заимствований, обе позиции по-своему продолжают идеи Моретти, а значит – и теоретиков «the digital». Халперн и Друкер строят свои размышления на ценности раскопок слоев объектов, загнанных в двухмерное измерение, визуализированных и оттого выглядящих интуитивно понятными. В попытках осознать, как можно обнаружить ту роль, что играют в конструировании «цифры» как среды человеческой деятельности ее визуальные расширения, эксперты все же не могут не уважать знание тех, кто «цифру» создает.

Значит ли это, что гуманитариям, пытающимся нащупать энвайроментальные особенности «цифры», надо отказаться от как будто привычных оптик качественных исследований и методологий? Нет. Но, возможно, следует перенастроить свое исследовательское зрение так, чтобы изучение «цифры» было определяемо не в логике борьбы количественных и качественных методов, а посредством интереса к плато человеческих возможностей, желаний и фантазмов, которое и производит цифру. У человечества никогда не будет инструментов для изучения «всего». Однако сегодня есть шанс так поставить исследовательский вопрос, чтобы проанализировать все то, что может описать созданный нами логико-математический алгоритм. Исполнителем его выступит машина, которая в любом случае все время (де)шифруют свои сообщения в то, что может понять человек. Но ответственность за интерпретацию полученных результатов пока остается все же за человеком.