Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Оксана Мороз
Язык вражды в травматизированных сообществах
Наша цель - обнаружить следы травмы в сообществах, переживших массовые катастрофы
Нас интересуют не сами катастрофы, многажды описанные, а те следы-травмы, которые они оставляют в жизни людей. Мы хотим понять, какие способы самовыражения позволяют делать вывод о травмированности тех или иных сообществ, и какие этические парадоксы скрываются за попытками научного или художественного «объяснения» этих травм.
В нашем проекте мы предполагаем не только пользоваться этим «готовым» знанием, но и «препарировать» и трансформировать его в поисках адекватного языка для работы с травмами сообществ. Нам надо договориться о терминах, поэтому каждое из приведенных ниже «ключевых слов» станет темой отдельного микроисследования и последующей отдельной статьи.
Результаты исследования
статьи

описательные и аналитические статьи-лонгриды
блоки

образовательные блоки, разработанные в рамках исследования
книга

сборник результатов работы
лекции

а также мастер-классы и воркшопы в рамках исследования

1
Women and children crouch in a muddy canal as they take cover from intense Viet Cong fire, January 1, 1966. Paratroopers of the 173rd Airborne Brigade (background) escorted the civilians through a series of firefights during the U.S. assault on a Viet Cong stronghold at Bao Trai, about twenty miles west of Saigon. Horst Faas / AP
Мы живем в мире, пережившем столь много катастрофических событий, что разговор о человеческом достоинстве кажется не более, чем самолюбованием. И, тем не менее, культура, порождаемая человечеством, продолжает развиваться, а цивилизации, оправдывающие свое существование наличием культуры, по-прежнему стоят.

XX век, хотя и не был абсолютным рекордсменом по количеству бедствий, качественно превзошел все предыдущие эпохи. По крайней мере, такая позиция сформировалась в академической науке, представители которой последние несколько десятилетий задаются вопросом о специфике и патологичности повседневности людей XX столетия и последствиях, которые ощущают люди XXI века.
Мы присоединяемся к этому обсуждению, но на особом положении.
Ниже представлены термины, которые чаще всего фигурируют в известных аналитических трудах, посвященных изучению коллективной травмы. В нашем проекте мы предполагаем не только пользоваться этим «готовым» знанием, но и «препарировать» и трансформировать его в поисках адекватного языка для работы с травмами сообществ. Нам надо договориться о терминах, поэтому каждое из приведенных ниже «ключевых слов» станет темой отдельного микроисследования и последующей отдельной статьи.
Made with WordClouds.com
NEIL HALLORAN
The Fallen in World War II
Maria Rolnikaite "I Must Tell"
Director: Liya Geldman

2
Посредством боли...
Концентрационный лагерь Освенцим
Любая попытка обнаружить конкретные «болевые точки» общества, равно как и поставить «диагноз» цивилизации заранее обречена на провал. Во многом тупики гуманитарной «травматологии» обусловлены тем, что сами исследователи предпочитают описывать реалии XX века в терминах «философии безумия». А как еще можно говорить о геноцидах или опытах по строительству тоталитарных государств, если не с помощью словаря, который фиксирует, скажем, страшные технологии тотального уничтожения в качестве нормы? И можно ли вообще как-то рационально передать «человеческий вопль, сопровождающий историю потерь и болезненных перемен»? А, с другой стороны, разве будет достаточным описание травмы (индивидуальной психологической или коллективной культурной) как «невспоминаемых воспоминаний», «забытого незабываемого», «метапатологий»? В попытках дать имя той боли, которая сопровождала жизнь разных сообществ и стала важным элементом их повседневности, ученые не могут подобрать нужных слов.

Немецкий философ Теодор Адорно как-то заметил, что «после Освенцима любая культура вместе с любой ее уничижительной критикой – всего лишь мусор». В какой-то степени это означает, что и попытки изложить историю боли, историю превращения массовых катастроф в патологическое воспоминание, определяющее дальнейшую жизнь людей, бесполезны.

Мы уверены, что дело обстоит несколько сложнее. Когда-то Зигмунд Фрейд писал, что любые действия человека, страдающего душевными болезнями, отличаются осмысленностью, а психиатрам просто не хватает инструментария, чтобы стать полноценными толкователями и переводчиками «бреда». Так и нам, историкам, философам, культурологам, видимо, лишь предстоит овладеть такими методами, которые позволят понять, о чем кричат травмированные.

3
... к удовольствию...
В первую очередь, стоит осторожно прислушиваться к тем голосам, которые звучат от лица «других», миноритарных, «униженных и оскорбленных» групп. Именно эти люди, так или иначе принадлежащие пространству страдания, пытаются постоянно описывать границы и специфику собственной боли. Напоминая себе и окружающим о пережитых ужасах, они не только борются с замалчиванием постыдных или страшных страниц истории, но и конструируют коммьюнити, где страдание преподносится как основание для поиска собственного «мы». Своеобразный мазохизм ностальгии по катастрофам оборачивается в их высказываниях удовольствием от встречи с себе подобными. А это удовольствие провоцирует количественное умножение подобных скорбных причитаний.

Чем их больше и чем сильнее их качественные различия, тем вероятнее, что исследователи имеют дело с серьезным культурным феноменом свидетельства, который достоин изучения.
Своеобразный мазохизм ностальгии по катастрофам оборачивается в их высказываниях удовольствием от встречи с себе подобными.
Кроме того, для нас важна речь и письмо тех, кто сам не был участником катастрофических событий, но чувствует свою ответственность за презентацию последовавших за ними травм. Эти «вторичные свидетели» не носят на себе рубцы катастроф, не реагируют аффективно на упоминания о них и чаще всего не переживают их личностно. Во многом они стараются рационализировать прочувствованное их предшественниками, либо представить его в форме произведения искусства, культурного продукта. В их случае осознание причастности к разговору о травме провоцирует возникновение удовольствия от собственного вклада в эти дискуссии как спускового механизма социальных, культурных и политических изменений. Их удовольствие – в тиражировании «травмы», которое нередко приводит к ее присвоению в максимально клишированных формах.

4
... и экстазу.
Мы говорим о травматизированных сообществах, то нередко имеем дело с экстатическим плачем: нам, свидетелям, жертвам, больно и, хотя мы не можем описать, а вы не сможете понять, что мы ощутили, без наших страданий мир сегодня был бы совершенно иным.
Окончательное решение любого вопроса никогда не является оптимальным, а, чаще всего, становится источником новых ужасов
С одной стороны, умножение рассказов в данном случае ведет к возникновению общественного запроса на серьезные дебаты о коллективной памяти, о необходимости ее пересмотра и/или иной репрезентации. С другой стороны, воспроизводство этих деструктивных переживаний, все чаще в максимально стереотипной форме, провоцирует нарастание в обществе тенденций к поиску врагов, виноватых, наказание которых рассматривается как путь к социальному и культурному излечению.

На наш взгляд, подобные эффекты становятся возможны, когда общество и его отдельные представители садомазохистски желают получить окончательные ответы на вопросы о причинах и предпосылках социальных трагедий и катастроф. Как мы знаем из истории, окончательное решение любого вопроса никогда не является оптимальным, а, чаще всего, становится источником новых ужасов.

Именно поэтому мы предлагаем не готовые ответы, а новые вопросы, среди которых вопрос о специфике говорения о травме – ключевой. Язык вражды или Hate Speech выступает всего лишь самой простой попыткой определения того, как говорят и пишут в травматизированных группах. Все прочие варианты рационального объяснения специфики языка страданий, которые не будут повторять жалобные или виктимные самоописания пострадавших и жертв, нам только предстоит нащупать.
Концентрационный лагерь Освенцим