Нажмите "Нравится" чтобы следить за страницей CultLook
Нажмите "Подписаться", чтобы следить за новостями CultLook
Екатерина Арье

«Видимое» и «визуальное»
расширения знания

Сегодня мы все чаще обращаемся к проблематике визуализации данных и результатов исследований, например, в разговорах о мультимедийных проектах. В эти дискуссии вовлечены и представители исследовательского сообщества, задействованные в производстве и анализе визуальности как элемента повседневности по роду деятельности. Однако тот факт, что исследовательский проект визуализирован (т.е. представлен в универсально считываемом формате изображений, графиков, видео) не означает, что такое исследование оказывается «видимым». Попробуем разобраться, почему это так.
1.

Good graphic sparks curiosity

Проблема визуальности в контексте реализации научных стратегий затрагивалась в недавнем материале WIRED «The Origin of Just About Everything, Visualized». Автор замечает: «Scientists have always used visualizations to make the complexities and data-driven nature of their work easier to grok.». В его суждении нет ничего революционного: визуализация исследовательской логики посредством разных форматов (онлайн или офлайн, майндмэп и т. д) и жанров (скетч, снова майндмэп, алгоритм и др.) выступает распространенной практикой — и далеко не только в академической среде. Майндмэпы рисуют, чтобы запомнить, зафиксировать определенную идею; графики и инфографики полезны в работе с данными. Одним из экспертов в этой области является Мануэль Лима, дизайнер и исследователь. В своей знаковой работе «The Book of Trees: Visualizing Branches of Knowledge» он как раз изучал стратегии визуализации знаний, историческая модель репрезентации которых постепенно двигалась от древовидной организации к сетевой, в большей степени соответствующей современной социальной и культурной модели.
Manuel Lima
Lima M. The book of trees: visualizing branches of knowledge. – Princeton Architectural Press, 2014.
Совершенно очевидно, что академическое сообщество не имеет ничего против практик визуализации любого толка — схематизация материала действительно позволяет лучше понять взаимосвязи объектов в логической системе. В целом, визуальность даже приветствуется и тому существует масса доказательств: исследователи достаточно часто работают с медийными или мультимедийными источникам, а результаты изысканий нередко обретают «детектируемую» форму в виде графиков, инфографик, фильмов, видео, изображений и многого другого.

«The best scientific graphics do more than just clarify information. „I really think a good graphic sparks curiosity.“ This is perhaps the most important takeaway of all.» — подчеркивает автор статьи WIRED и однозначно убеждает нас, что визуальность играет не самую последнюю роль в работе исследователя. Как иначе можно объяснить свою идею, если не постараться говорить на универсальном языке? Однако автор не останавливается на констатации очевидного повседневного опыта. «Хорошая графика, — уверяет он, — возбуждает любопытство». И действительно: часто хорошо «собранные» визуальные элементы создают настолько понятный нарратив, что дополнительных объяснений не требуется.
The best scientific graphics do more than just clarify information
Нажмите "Like" чтобы следить за новостями CultLook на Facebook
Сегодня мы уже можем привести в пример множество мультимедийных проектов, как раз говорящих со зрителем на языке «визуального». На сайте проекта «Visual Complexity» уже упомянутого Мануэля Лимы мы можем найти примеры проектов, построенных на визуализации данных, полученных экспертами из разных областей. Лев Минович, один из известнейших теоретиков современности, предлагает нам обратиться к опыту визуализации данных, упоминая, например, ON BROADWAY или The Exceptional and the Everyday: 144 hours in Kyiv. А исследователи из SHARE LAB обращают наше внимание на работу с метаданными пользователей. Этот список можно расширять — как за счет разговора о множественности используемых форматов, так и в рамках дискуссий о разных проблемах, которые аналитики ставят и решают посредством обращения к «визуальному». Вывод один: в академической среде визуальности дан зеленый свет.
2.

Визуализация

И, тем не менее, безоблачное движение экспертного сообщества к более понятному, универсальному и доступному языку обращения к аудитории далеко не всегда подразумевает, что визуализация результатов или хода исследования делает их «видимыми». В чем же здесь проблема и где подвох? Ведь речь идет, казалось бы, об одном и том же: наличие визуального расширения автоматически вводит контент в зону «видимости». Допустим, объект оснащен визуальными элементами. Разве он не становится автоматически «видимым»? В общем-то нет.
И неважно, каков формат этого элемента — он создан, чтобы говорить со зрителем/читателем на доступном языке.
Разберемся, что такое визуализация. Здесь мы склонны обращаться к логике Льва Мановича и вслед за ним утверждать, что современные медиа представляют собой цифровой код, который посредством программ и приложений становится «визуализированным» и, значит, доступным нашему глазу. Допустим, мы хотим увидеть оригинальный вид производимого нами контента (в том числе и изображений)? При должном умении мы обнаружили бы на месте, например, картинок или лэндингов метаданные – код, который не доступен для простого, сенсорного восприятия как связный, не требующий специальной дешифровки нарратив. Так что по сути в большинстве случаев «визуализация» это все-таки код, трансформируемый в объекты, открытые для чувственного познания, и, соответственно, ограниченный нарратив, заключенный в конкретный формат. Обрабатывая данные, мы получаем графики и диаграммы; конструируя таймлайн, мы получаем строгую и логичную последовательность мультимедийных элементов; редактируя цифровой звук, или переводя его в текст, мы снова включаемся в процедуры производства элементов, считываемых нашими органами чувств. И неважно, каков формат этого элемента — он создан, чтобы говорить со зрителем/читателем на доступном, медийно опосредованном, языке (в процессе ли репрезентации сложной логической системы целой области знания или локальной истории в модусе case-study).

В целом же под «визуализацией» мы чаще подразумеваем совокупность считываемых элементов и умение эти элементы создавать. Как мы уже упоминали, те же навыки адекватны исследовательской повседневности. Готовясь, например, к конференции, мы очень часто задумываемся об организации своего выступления в «user-friendly» формате — и именно посредством использования презентаций, инфографики, таймлайнов, лэндингов, видео и многого другого. Но изобилие «визуальности» еще не залог «видимости».
3.

Meaningful order

Аксиома: человек плохо видит в темноте из-за физиологических ограничений органов зрения; вообще у каждого в определенном возрасте формируются «слепые зоны». Однако наша неспособность увидеть ручку на столе в темной комнате не означает, что ручки нет. Мы не фиксируем ее наличие, поскольку наш глаз не приспособлен к непосредственному восприятию объектов в темное время суток.

Тем не менее, в эпоху цифры именно зрение играет особую роль. Еще Маршалл Маклюэн в свое время говорил о трансформации наших практик потребления информации — от вербальных к визуальным. Сейчас мы знакомимся с окружающим миром в первую очередь посредством зрительного контакта. И, надо сказать, этот мир (не без человеческого вмешательства, конечно) отвечает нашему интересу взаимностью: вокруг много кричащей и яркой рекламы, типографика и вообще верстка постоянно находятся в поиске идеального соотношения текста к листу; расцветает антропоцентричный дизайн; особое место в разработке программного обеспечения начинают играть пользовательский опыт и графический интерфейс. Все вокруг нас стремится стать «видимым» — цепляющим глаз в бесконечном потоке информации.
В своей книге «Design for the real world» Виктор Папанек, известный промышленный дизайнер, писал: «Design is the conscious effort to impose a meaningful order». Его высказывание — одна из многочисленных деклараций, фиксирующих то значение, которое сегодня имеет дизайн как логика сбалансированной организации окружающего мира. И речь идет не только о веб-дизайне, графическом дизайне или иллюстрации. Упорядочиванию и гармоничной систематизации подвергается все: верстка научных журналов, программ конференций, структурирование монографий, создание презентаций для выступлений. Академическое сообщество тоже выступает участником процессов порождения «дизайна», хотя часто экспертное комьюнити не обращает должного внимания на необходимость «прокачивать» соответствующие функциональные навыки — они, метафорически говоря, выпадают в ту самую «слепую зону».

Казалось бы, в эпоху цифры содержание понятия «видимость» не отсылает к практикам простой визуализации (как акта создания доступного органам чувств контента), но указывает на необходимость проработки новых аспектов профессионализма. Расширение, реализация стратегий «видимости» происходит сразу на нескольких уровнях и в нескольких направлениях. Стоит владеть навыками не только грамотной и корректной организации информации (например, при верстке программы конференции), но и подходами к репрезентации проектов в онлайн режиме. Не секрет, что публичное онлайн пространство используется как для поиска информации, так и для реализации задач представления материала. Современный профессионал, например, старается использовать потенциал цифровой среды по максимуму, подстраивая ее под себя. В социальных сетях и на платформах для блогинга он(а) создает единый нарратив «о себе» как об эксперте, соблюдая при этом все нормы экологичного поведения.
Viktor Papanek
Papanek V., Fuller R. B. Design for the real world. – London : Thames and Hudson, 1972.
4.

Видимость

Современные проекты видимы не только и не столько потому, что они «красиво» сделаны. Они построены на умении работать с развитой культурой публичной репрезентации. Например, посредством внимательного считывания специфики пользовательского поведения, понятной организации контента и соответствующей навигации, представления возможностей для связи и фидбека и качественной работы с поисковиками (скажем, в процессе настройки индексации). Остановимся здесь. Получается, что «видимость» определяется качеством владения техническими навыками? Да, этот контекст профессионал обязательно должен иметь в виду. Проект будет «видимым» пользователю в том случае, если он стал доступен «зрению» машины, которая в нужный момент «подбросит» ваш проект в результатах поисковой выдачи. Я уже  говорила: «видимость» может быть дешифрована не только через апелляцию к формам «визуальности». То же касается и выдвинутого сейчас тезиса: «видимость» не определяется исключительно способностью сделать нечто «доступным машинам». Эксперт — и это, кстати, универсальная рекомендация, релевантная не только обсуждению проблем «визуальности» — должен внимательно относится к своей аудитории, к пользователям, стратегии чтения которых во многом обусловлены интерфейсами и тем, что называется user experience.
Вполне вероятно, что эта слепота обусловлена устаревшими, цеховыми моделями производства знания, значительно ограничивающими потенциал и возможности междисциплинарного сотрудничества экспертов
Так что же такое «видимость»? С одной стороны, это визуализация (т.е работа по организации визуального контента); c другой стороны, это результат настройки пользовательского взаимодействия с проектом (посредством работы с пользовательским интерфейсом и опытом); наконец, это некий род функциональной деятельности, существующей для удовлетворения потребностей пользователей (обеспечение информацией и материалами, обновлениями) и основанной на технической настройке видимости контента (SEO, индексация).

Получается, что залогом успеха выступает сбалансированная работа со всеми этими элементами «видимости» в рамках профессиональной коммуникации. К сожалению, нередки случае выпадения той или иной практики в «слепую зону» акторов сообщества. Наличие «слепых зон» мешает нередко интересным и важным проектам достигать широкой аудитории, партнеров или спонсоров. Отчасти это связано с академической позицией, гласящей, что наука должна избежать маркетизации. Правда, остается загадкой, почему функциональность проекта и его утилитарная ценность напрямую связаны со следованием неолиберальной этике или стремлением к монетизации и коммерческому статусу разработок. С другой стороны, подобная слепота обусловлена неумением исследовательского сообщества работать с аудиториями: наше дело — анализировать и давать нетривиальные ответы на вызовы повседневности, все остальное уже выходит за рамки нашей ответственности. И, наконец, вполне вероятно, что недостаточность работы над «видимостью» проектов обусловлена устаревшими, цеховыми моделями производства знания, значительно ограничивающими потенциал и возможности междисциплинарного сотрудничества экспертов. Сделать проект видимым означает дигитализировать его в соответствии с нормами цифровой среды. Для выполнения этой задачи мы должны либо обладать нужными техническими навыками, либо уметь настраивать коллаборации с носителями не-гуманитарного знания. Многие ли из нас могут похвастаться наличием того или иного из этих опытов?
5.

Доступные идеи

его Таким образом, «видимость» современного проекта — будь он исследовательским, учебным или любым другим — во многом связана не столько с правильным подбором картинок и вообще «визуализацией». Важно осуществлять многоуровневую проработку всего проекта — даже если это просто статья для паблишинговой платформы — необходимо вовлекающую исследователя в рассуждения о потребностях читателя, гармоничности дизайна (структуры статьи, ее ритма и логики), его «читабельности» (доступности нарратива читателю).

Академическое сообщество пока в массе своей исповедует стратегию изоляционизма. Но, тем не менее, появляются такие проекты, которые демонстрируют все большую антропоцентричность и, соответственно, видимость. И, если мы, как профессионалы и эксперты, хотим оставить за собой статус производителей смыслов, необходимо осваивать новые пространства и овладевать новыми технологиями. Если мы хотим сохранить за собой роль тех, кто может задаваться «рискованными» вопросами, ответы на которых расширяют горизонт знания, нам следует сделать собственные идеи доступными и считываемыми. В противном случает такая политика изоляции спровоцирует окончательное превращение науки (в формате science, studies, humanities and art и т. д.) в пространство иллюзий и кажимостей. А это, в свою очередь, прямой признак кризиса гуманитаристики, научности и в принципе — логик верифицируемого познания.